Юрий ИОФЕ
СТИХИ + ПРОЗА
Сборник № 1
Из книг «Итак, итог» и «Вне России»
© by Autor, 1982
Frankfurt am Main
Printed in Germany
ХРАНИТЕЛЬ ОГНЯ
Журнал «Новое время» № 8-9 2003 г.
Эта подборка посвящена творчеству прекрасного поэта — Юрия Матвеевича Иофе (1921-1995), не попавшего в обойму прославленных стихотворцев двадцатого века. Сын репрессированного, участник Отечественной войны, отец дочери-диссидентки, интеллигент в самом хорошем значении этого слова. Как поэта Юрия Иофе («одно ф» — он всегда подчеркивал) знали немногие — только в литературных и окололитературных кругах — и высоко ценили его дар. Жил в Москве. По образованию — математик («я слишком люблю поэзию, чтобы заниматься ею профессионально»). Работал преподавателем в техникуме и институте, а также в научном издательстве в качестве редактора. Любимое хобби — путешествия.
Темы его стихов далеки от стандартов «социалистического реализма». От сотрудничества с партийными и литературными бонзами на условиях восхваления в стихах советского строя резко отказывался. И те, естественно, реагировали адекватно. В СССР смог напечатать только свой «Задачник по высшей математике» и несколько переводов — с немецкого, французского и идиш. Книги его стихов в стране не издавались, и напрасно спрашивать их в библиотеках. Щепетильный в поступках, он ничего не делал для своего прославления и до сих пор неизвестен в России.
Перестроечных времен Юрий Матвеевич в Союзе не дождался. В 1972 году покинул страну, жена и дочь временно остались в Союзе. Местом жительства выбрал Израиль. Чиновники министерства абсорбции послали в Димону, тогда небольшой городок развития в пустыне Нeгев. Один, не обладающий житейской хваткой, без языка, без семьи, в непривычном жарком климате, в подавленном состоянии, он не смог найти ни достойную работу, ни круг общения и вскоре переехал в Германию, в город Франкфурт-на-Майне. Главный довод — немецкий язык, которым, как вторым родным, владел с детства.
После переезда в Германию Юрий Иофе много печатался: в журналах «Время и мы», «Континент», альманахе «Грани». Выпустил книги «Вне России», «Итак, итог», «Стихи + проза». Литературное наследство Юрия Иофе включает, помимо стихов, несколько поэм, а также прозаические произведения.
Стихи Юрия Иофе, глубокие по мысли и безупречные по форме, имеют все основания шагнуть из безвестности в классику.
Евсей Зельдин
КОЕ-ЧТО О СЕБЕ
Я — Юрий Матвеевич Иофе (через одно «ф»). Родился в Харькове, в 1921-ом году, т. е. вскоре после Великой Октябрьской Катастрофы. Детство прошло в Москве, на Большой Ордынке. В 31-ом моего отца арестовали как не очень крупного вредителя в текстильной промышленности. Время тогда было гуманное: после 16-ти месяцев пыток на Лубянке, в Лефортове и Суздальском изоляторе мой отец получил всего 5 лет ссылки в Новокузнецк (Зап. Сибирь). В 32-ом мать с детьми поехала к отцу, так что моё отрочество прошло в Сибири. С 36-го мой отец, опасаясь повторного ареста, то и дело менял места жительства: Мариуполь, Рыбинск и далее — уже без меня — Богословск, Нижний Тагил, Ленинград.
По профессии я математик. В России (в Москве) работал преподавателем (в школе, техникуме, институте), научным сотрудником, редактором физико-математической литературы (в последнем амплуа выступал и в Германии, — немецкий — мой 2-ой родной язык).
В армии служил: пошел добровольцем в январе 42-го, некоторое время пробыл в Военно-Воздушной академии, был отчислен за недисциплинированность, отправлен в штрафбат, выкарабкался, очутился в 18-ой Воздушной Армии (радиотехником).
В тюрьме не сидел (неизвестно, почему). В концлагере не был (тоже неизвестно, почему).
Женат на Надежде Шатуновской. (В отличие от меня, она сидела, правда, не в советском концлагере, а в нацистских заведениях: была медсестрой на фронте, попала в плен под Вязьмой.)
В мае 72-го я вылетел из марксистского рая и, наскоро заскочив в Израиль, обосновался в Германии, во Франкфурте-на-Майне. Моя семья (жена, дочь, зять, внук и внучка) приземлились в Вене только в сентябре 78-го года; теперь все они в Париже. Моя дочь Ольга, к слову будь сказано, очень способная: сумела сесть в 19 лет (Лефортовский изолятор, Казанская психотюрьма, — см., например, мой поэтоочерк «Семь раз Казань» в «Гранях» № 92-93).
Что касается изящной словесности, то в СССР я сделал поистине головокружительную карьеру: напечатал 24 переводных стихотворения (с немецкого, французского и идиш) и 3 собственных (одно в 14 лет в газете «Большевистская сталь», два — в преклонном возрасте в альманахе «Фантастика»).
В самиздат я свои творения — с целью их распространения — никогда специально не пускал, — более того, я относился скорей неодобрительно к тому факту, что они без моего ведома размножались в седьмых и десятых копиях — с неизбежными искажениями. А чего я, собственно, ожидал, щедро раздаривая свою литпродукцию многочисленным друзьям и подругам — еще с довоенных лет?
В 60-ые годы в помощь уценённым «эрикам» и антикварным «ундервудам» появились гробоподобные магнитофоны, новинки советской техники, и моя всенародная известность возросла: думаю, в Москве у меня стало не менее 50-ти читателей-слушателей, да еще человек по 15 в Ленинграде, Риге, Тбилиси и Воронеже.
Во времена недолгого и весьма сомнительного послабления я отправил объемистую рукопись — но не в столичные совписы и худлиты, а в Ярославское книжное издательство: подобный обходной маневр был тогда в моде, кое-кому он помог; у меня сорвалось.
Впритык к моему отъезду из России нам нанесли очередной визит любители художественной литературы из КГБ и прихватили на память все наличные экземпляры моей машинописной книги «Итак, итог».
Но существовали и другие экземпляры, которые я своевременно посеял «на просторах Родины чудесной» (как вдохновенно пелось в радостной песне о великом Друге и Вожде). Один из этих потайных экземпляров моя жена переправила мне из Москвы в Иерусалим через Нью-Йорк — кратчайший путь в наше прогрессивное столетие.
На Западе я опубликовал около сотни стихов и немного прозы, всё — в периодике. Книгу издать не могу: нет денег.
А вот в Москве в свое время мою книгу обнародовали, правда, другую: «Задачник по высшей математике». И КГБ не возражал!
Париж, 11. 4. 79
ДАЛЬНЕЙШИЕ УСПЕХИ
За истекшие 2 года я напечатал еще с полсотни стихов (стал вхож в журнал «Время и мы») и поэтоочерк «Берлин 1980» (в «Гранях» № 119), но главное — ввязался в газетную свару, что создало мне в Париже некоторую скандальную известность — всё же лучше, чем ничего.
А в этом году я всё-таки решил — в связи со своим шестидесятилетием — дебютировать сборником стихов и худпрозы: самое время!
И вот он перед вами, этот сборник.
Судите — но и судимы будете!
Франкфурт-на-Майне, 8. 7. 81
Юрий Иофе
СТИХИ ИЗ КНИГИ «ИТАК, ИТОГ»
1. ОСЕНЬЮ 1940-го ГОДА
Мутный день просочился скупо,
Осветил осеннюю высь.
Небосвод, как цинковый купол,
Над сумятицей улиц навис.
Репродуктор завыл, зевая, —
Искры треска и стон антенн.
И звонки, подгоняя трамваи,
Расшибались о камень стен.
Там, в стенах — вековая работа.
Там, в стенах — вековая тоска.
Из газеты на сером фото
Неподвижно идут войска.
На углу — милицейский окрик,
Пьяный крик — и опять свисток.
Город вертится, грузный и мокрый,
Шелестит электрический ток.
И блестит, ускользнув из ритма,
Из бессмыслицы остальной,
Синевато-острая бритва —
Как намёк, как намёк стальной.
Москва, окт. 40
2.
Есть души, большие, как эпос,
Сияющие голубым.
Обыденная нелепость
Симфонией кажется им.
Они не желтеют от желчи,
Не старятся в сумерках дня.
Но есть и другие, помельче:
Такие, как у меня.
Москва, весна 44
3.
Трамвай выходит из депо.
Бледнеют фонари.
Страшнее снов Эдгара По
Предчувствие зари.
Кристаллизуются дома
Из тьмы и тишины.
Быть может, я схожу с ума.
Быть может, вижу сны.
Какая пакостная гнусь
В холодной голове!
Раскрою дверь — и растворюсь
В рассветной синеве.
Ни на кого не оглянусь,
Сейчас пойду и утоплюсь
В неведомой Неве.
Фонарь — меня бросает в дрожь! —
Он с виселицей схож.
И дворник на углу с метлой
Стоит, как смерть с косой.
И каждый дом — семейный склеп,
Застыл, угрюм и слеп.
Повсюду смерть.
Ленинград, 46
4. ОМАРУ ХАЯМУ, НА ТОТ СВЕТ
А
Мгновения — снежинки. Вечность — снег.
А время — ветер. Где же человек?
Во тьме, в ночи друг друга окликают
Одиннадцатый и двадцатый век.
Б
Ты поглядел на те же облака.
Напился из того же родника.
Прошел по той же сумрачной дороге,
Где я иду. Дорога далека.
В
Эпоха — глубочайшая из ям,
А мы с тобой пируем по краям.
Но через яму не протянешь руку,
И невозможно чокнуться, Хаям.
Москва, 50
5.
Атлантида гниет на дне.
Океан зарастает илом.
Славный Рим отпылал в огне,
Серый пепел летит над миром.
Для всего наступает срок.
Распадается всё на части.
Но приходит новый пророк,
Обещает новое счастье.
Москва, лето 51
6.
20-ый век — жестокая страда
В преданиях планеты сохранится.
Отсюда — начиналась заграница.
Чужой язык. Чужие города.
Чужая даль. Сырой приморский воздух.
И небо, точно серая шинель.
Солдаты спят в сгущённой тишине,
На кладбище в пятиконечных звёздах.
Конью (Эстония), лето 52
7. АЛЕКСАНДРО-НЕВСКАЯ ЛАВРА
Призрак Солнца освещает скупо
Облака и монастырский купол.
Полдень тих. И бесконечно грустно
Проходить некрополем искусства.
Ты внимай, забыв о скверной злобе,
Каменной симфонии надгробий.
Только той симфонии не слышно.
Ничего с бессмертием не вышло.
Ленинград, лето 52
8. КУРОРТНЫЙ ПЛЯЖ
Курортный пляж впритык покрыт телами:
Сплошь груди, бёдра, животы, зады.
А Солнце с недоступной высоты
Льёт ультрафиолетовое пламя.
Мы бросили насущные дела,
Пересекли огромную Россию —
И здесь, на пляже, солнечную силу
Накапливаем в бледные тела.
Матрос в отставке, полный благородства,
Старик-привратник, к будке прислонясь,
С презрением обозревает нас:
Передвижную выставку уродства.
Лежу на пляже, Солнцем опалён.
А рядом в море — ласковость и лёгкость.
Но, раздеваясь, чувствую неловкость,
Поскольку я — увы! — не Аполлон.
Анапа, лето 54
9. В ПОЕЗДЕ
Крестьяне смачно ели сало,
А горожане — колбасу.
Вагон размеренно качало.
Бряцала сцепка на весу.
Жевали анекдот тяжёлый,
Спор о политике вели.
Мелькали города, и сёла,
И степи синие вдали.
Судили об озимом севе,
Угомоняли детский крик.
Почтовый поезд шёл на Север,
Пересекая материк.
У каждого свои заботы
И обстоятельства свои.
У каждого свои работы
И обязательства свои.
Тот — от беды, а тот — к успеху,
Тот — от суда, а тот — на суд.
А мне неважно. Мне не к спеху.
Мне всё равно, куда везут.
Поезд «Одесса-Ленинград», авг. 54
10.
Я тёмный трюм не набивал рабами.
Я их не вёз в неволю, на убой,
Чтобы продать на рынках в Алабаме,
Как мой предшественник Артюр Рэмбо.
Из-за меня несчастные не гибли,
В туземцев я не посылал снаряд;
Как мой собрат, жестокосердый Киплинг,
Я не водил карательный отряд.
Я прожил жизнь без мускульных усилий,
Капризный и непризнанный поэт.
В глубинах однокомнатной России
Писал стихи и не читал газет.
Итак, итог. Невозместим убыток.
И не помочь, коль к 35-ти
Я заблудился в закоулках быта
И сбился окончательно с пути,
Москва, 56
11.
Белый свет засыпан белым снегом.
От Луны тоскливо и светло.
И каким-то безымянным веком
Белое беспамятство легло.
В зимних переулках очень тихо.
Белый снег синеет при Луне.
Будто все скончались после тифа
Или все убиты на войне.
Свет Луны, безжизненный и постный,
Заливает безысходный снег.
Очень холодно и очень поздно:
3-ий час утра, 20-ый век.
В глухоту, к варягам, к печенегам
По снегам уходит древний след.
Белый свет засыпан белым снегом.
Белый снег засыпал белый свет.
Москва, зима 56
12.
Как будто приснился на миг —
И вот исчезает за мысом
Чудной городок Геленджик,
Что в памяти бегло записан.
Идет теплоход напролом,
Простор под себя подминая.
Полуднем, как жидким стеклом,
Облита природа немая.
Мне берега море милей,
И я вспоминаю не очень
О милой хозяйке моей,
Любимой в течение ночи.
Но сколько таких городов
И сколько случайных хозяек
Возникнут, как пятна мозаик,
На темном исходе годов?
Джубга (Сев. Кавказ), лето 56
13. ВСТРЕЧА В СУХУМИ
Старику порядком за сто.
Но в глазах играет прыть.
И еще не сделан заступ,
Чтоб ему могилу рыть.
Бородою Черномора
Не кичится предо мной
Этот житель Черноморья,
Человек земли иной
Мы сошлись в одном духане
За полдюжиной вина.
Было море, как дыханье.
Колыхалась глубина.
Гомонил курортный город,
Золотился знойный свет.
Ну а мне еще не 40,
То ли будет, то ли нет.
Кабы выплыл вновь в верховья
Мутной речки бытия, —
Не писал бы век стихов я,
Не трепал бы душу я.
Я бы создал прочный базис:
Горы, звёзды, сыр и хлеб.
Я бы жил, как тот абхазец:
Чисто, честно, сотню лет.
Сухуми, лето 57