Ńåšćåé Ńåšćååāč÷ Ńģčšķīā

 

Šąńńźąēū ī ķåčēāåńņķūõ ćåšī’õ

   

От автора

Бессменный часовой

Таран над Брестом

Загадка далёкой могилы

Госпиталь в Еремеевке

Подземная крепость

Последний бой смертников

Катюша

Путь на родину

Брестский вокзал

Рассказ о настоящем человеке

 

ОТ АВТОРА

 

В то время когда я разыскивал защитников Брестской крепости и собирал материал об этой героической обороне, у меня был разговор с одним из моих товарищей, тоже литератором:

– Зачем тебе это?! – упрекнул он меня. – Искать сотни людей, сличать их воспоминания, просеивать множество фактов. Ты же писатель, а не историк. У тебя уже есть главный материал – садись и пиши повесть или роман, а не документальную книгу.

Признаюсь, искушение последовать этому совету было очень сильным. Основная канва событий в Брестской крепости уже прояснилась, и, если бы я писал повесть или роман с придуманными героями, священное право литератора на вымысел оказалось бы на моей стороне и я имел бы выражаясь по военному, "полную свободу маневра" и был бы избавлен от "цепей документализма". Что и говорить, соблазн был велик, а к тому же в нашей литературной среде как-то так повелось, что роман или повесть считаются уже сами по себе первым сортом, а документальная или очерковая книга – вторым или третьим. Зачем же добровольно становиться третьесортным автором, если можно самим определением жанра шагнуть повыше.

Но когда я думал обо всем этом, в голову приходила и другая мысль. Ведь если я напишу роман или повесть с вымышленными героями, читатель не различит в этой книге, что было на самом деле и что просто придумано автором. А события Брестской обороны, мужество и героизм крепостного гарнизона оказались такими, что превосходили любой вымысел, и именно в их реальности, правдивости заключалась особая сила воздействия этого материала. Кроме того, судьбы героев Бреста, сложные и порой трагические, становились гораздо более впечатляющими, когда читатель знал, что это действительные, а не придуманные писателем люди и что многие из них живут и здравствуют сейчас рядом с ним.

И мне вспомнилось остроумное сравнение нашего замечательного писателя Самуила Яковлевича Маршака.

– Предположим, что писатель побывал на Луне, – шутя сказал как-то он.– И вдруг, вернувшись оттуда, он сел писать роман из лунной жизни. Зачем? Читатель хочет, чтобы ему просто, "документально" рассказали, что собой представляют лунные жители, как они живут, что едят, чем занимаются.

В героической истории Великой Отечественной войны в силу сложных исторических причин есть и доныне немало "белых пятен", подобных обороне Брестской крепости, о которой мы тогда знали едва ли не меньше, чем о Луне. И просто, "документально" рассказать читателям об этом было и остается, по-моему, очень важным делом. Вот почему я не стал писать "романа из лунной жизни". Правда, когда книга "Герои Брестской крепости" вышла из печати, мой товарищ литератор уже не повторял своих упреков, и, думаю, если ему сейчас напомнить о том разговоре, он возмутится и скажет, что никогда этого не говорил.

Эта книжка такого же "документального" жанра, что и книга о Брестской крепости. Каждый из рассказов, содержащихся в ней, мог быть превращен в повесть или даже роман. Но автор остался при своем мнении и хочет прежде всего рассказать читателю о том, что было на самом деле, и о тех неизвестных героях, которые были или есть и сейчас на нашей советской земле. Потому тут нет вымысла, и все, о чем я рассказываю, происходило в жизни.

Быть может, иные из литераторов и читателей упрекнут меня в некоторой сухости изложения, в отсутствии ярких метафор или сравнений, пейзажа, диалога. Но мне кажется, что температура повествования должна быть обратно пропорциональна температуре материала, а то, о чем я здесь пишу, – добела раскаленный материал удивительных героических подвигов наших людей, и о нем, по моему мнению, следует рассказывать максимально сдержанно и строго, даже, быть может, с оттенком лаконичности военных донесений. Поэтому пусть мои критики отложат такие упреки до выхода повести или романа, которые я собираюсь написать в будущем.

Я допускаю, что многим покажутся спорными эти мысли. Что ж, пусть наш спор решат читатель и время.

 

БЕССМЕННЫЙ ЧАСОВОЙ

(Пока еще легенда)

 

Эта давняя и полулегендарная история в отличие от других рассказов, собранных в настоящей книге, не имеет отношения к Великой Отечественной войне, – она произошла почти сорок лет назад. Но ее историческая судьба, как и судьба тех подвигов, о которых пойдет речь дальше, сложилась несправедливо. И само событие, удивительное, единственное в своем роде, и имя героя, совершившего этот подвиг, до сих пор неизвестны народу. И не столько соблазн рассказать необычный случай, сколько желание помочь исправить эту несправедливость заставляет автора познакомить читателя с историей бессменного часового.

Впервые я услыхал ее от одного человека в Бресте в те дни, когда разыскивал героев Брестской крепости. Хотя он уверял, что это не легенда, а действительное происшествие, я не поверил ему тогда – слишком уж фантастическим казался его рассказ.

Но потом несколько человек, встретившихся или писавших мне, рассказали ту же самую историю. Одни знали о ней понаслышке, а другие даже читали сообщения о таком происшествии в советских и иностранных газетах и журналах в двадцатых годах. Наконец, в Западной Белоруссии в разное время я встретил двух бывших солдат польской армии Пилсудского, которые вспоминали, что в дни их службы – тоже в середине двадцатых годов – офицеры читали им вслух варшавские газеты с описанием подвига бессменного часового.

Сейчас у меня нет никаких сомнений в истинности самого события. Оно остается легендарным, поскольку я пока еще не могу сообщить имени героя. Для этого предстоит провести нелегкие и, видимо, долгие розыски. Я до сих пор не смог заняться ими, но надеюсь сделать это в близком будущем.

Еще одна оговорка. Я не могу со всей точностью указать место, где произошел этот случай. Те, кто первым мне о нем рассказывал, говорили, что это было в Бресте, но потом другие называли старые русские крепости Осовец и Ивангород, находящиеся ныне на землях народной Польши. Исходя из первоначальных свидетельств, я буду вести повествование так, как если бы все это происходило в Бресте, но должен предупредить читателя, что дальнейшие исследования могут внести поправку в место действия описанного ниже события.

Вот какова, по рассказам тех, кто о ней помнит, удивительная история бессменного часового.

Было лето 1915 года, второго года первой мировой войны. В середине июля германские войска предприняли наступление на Восточном фронте. Под сильным натиском противника русские армии начали отходить. Была оставлена Варшава, за ней Люблин. В августе немцы подошли к городу и крепости Брест-Литовск.

Удержать Брест русские армии не могли. Правда, Брестская крепость в то время уже не имела серьезного военного значения, но в ней и в окружавших ее фортах находились многочисленные армейские склады, и надо было сделать все, чтобы запасы, хранившиеся там, не попали в руки врага. Кое-что успели вывезти в тыл, а остальное перед эвакуацией города было приказано взорвать, как и часть крепостных и фортовых укреплений, которые противник мог бы использовать в своих интересах.

Среди прочих остался невывезенным и большой интендантский склад, находившийся где-то в окрестностях города. Он был расположен вблизи одного из фортов крепости в глубоких подземных казематах, и в нем хранились обильные запасы продовольствия, солдатского обмундирования и белья.

Складом этим ведал некий полковник интендантской службы. Получив приказ взорвать подземные казематы с запасами, он заявил командованию, что этого не следует делать. Полковник объяснил, что окрестное население ничего не знает о существовании склада и достаточно будет лишь взорвать вход в подземелье, чтобы скрыть от противника местонахождение этих богатых запасов. Зато потом, если русские войска снова отвоюют Брест, вход в склад легко будет раскопать и запасы удастся использовать.

Предложение полковника было принято. Саперы поспешно заложили динамит, и взрыв надежно завалил вход в подземелье, не оставив снаружи никаких следов склада. Теперь все эти подземные богатства могли спокойно дожидаться того момента, когда за ними вернутся их хозяева.

Через несколько часов в Брест вступили немцы. Сражения на Восточном фронте продолжались, но ожиданиям полковника так и не суждено было оправдаться – русские войска не успели отвоевать Брест – два года спустя произошла Октябрьская революция, и Советская Россия вышла из войны. А затем началась долгая и жестокая гражданская война.

В этой борьбе интендантский полковник, о котором шла речь, оказался по ту сторону баррикад – в рядах белогвардейских войск. И когда Красная Армия наголову разбила врагов, он вместе со многими своими соратниками очутился где-то на задворках заграницы и, видимо, влачил там незавидное существование. И вот тогда, вероятно, в поисках средств к жизни он вспомнил, что владеет тайной взорванного в Бресте склада, и подумал, что на этой тайне можно неплохо заработать.

Именно по этим причинам в 1924 году, то есть спустя девять лет, бывший полковник приехал в Варшаву – столицу панской Польши, на территории которой в то время находился Брест.

Неизвестно, за какую цену удалось ему продать свою тайну, но для Пилсудского и его генералов богатый подземный склад был лакомым куском. В Брест, на место, точно указанное полковником, была послана воинская команда, и солдаты принялись раскапывать заваленный вход в подземелье.

Полковник оказался памятливым человеком – уже вскоре солдаты наткнулись на каменный свод подземного тоннеля. Была пробита широкая дыра, и в темноту склада спустился с факелом унтер-офицер.

И тогда произошло нечто невероятное.

Прежде чем унтер-офицер успел сделать несколько шагов, откуда-то из темной глубины тоннеля гулко прогремел твердый и грозный окрик:

– Стой! Кто идет?

В наглухо засыпанном подземном складе, куда в течение девяти долгих лет не ступала нога человека, охраняя его, стоял на посту часовой.

Унтер остолбенел. Мысль о том, что в этом заброшенном подземелье может быть живой человек, казалась совершенно невозможной, и он решил, что имеет дело с чертовщиной. Перепуганный, он поспешил выбраться наверх, к ожидавшим его товарищам, где получил должную взбучку от офицера за трусость и дурацкие выдумки. Приказав унтеру следовать за ним, офицер сам спустился в подземелье.

И снова, едва лишь поляки двинулись по сырому и темному тоннелю, откуда-то спереди, из непроницаемо-черной мглы так же грозно и требовательно прозвучал окрик часового:

– Стой! Кто идет?

Вслед за тем в наступившей тишине явственно лязгнул затвор винтовки. Часовой стоял на посту и нес свою службу в строгом соответствии с воинским уставом.

Подумав и справедливо рассудив, что нечистая сила вряд ли стала бы вооружаться винтовкой, офицер, хорошо говоривший по-русски, окликнул невидимого солдата и объяснил, кто он и зачем пришел. Ответ был совершенно неожиданным: часовой заявил, что его поставили сюда охранять склад и он не может допустить никого в подземелье, пока его не сменят на посту. Тогда ошеломленный офицер спросил, знает ли часовой, сколько времени он пробыл здесь, под землей.

– Да, знаю, – последовал ответ. – Я заступил на пост девять лет назад, в августе тысяча девятьсот пятнадцатого года.

Это казалось сном, нелепой фантазией, но там, во мраке тоннеля, был живой человек, русский солдат, простоявший в карауле бессменно девять лет,

Начались долгие переговоры. Часовому объяснили, что произошло на земле за эти девять лет, рассказали, что царской армии, в которой он служил, уже не существует, и назвали фамилию его бывшего начальника – интендантского полковника, указавшего местонахождение склада. Только тогда он согласился покинуть свой пост.

Солдаты помогли ему выбраться наверх, на летнюю, залитую ярким солнцем землю. Прежде чем они успели рассмотреть этого человека, часовой громко закричал, закрывая лицо руками. Лишь тогда поляки вспомнили, что он провел девять лет в полной темноте и что надо было завязать ему глаза, перед тем как вывести наружу. Теперь было уже поздно – отвыкший от солнечного света солдат ослеп.

Его кое-как успокоили, пообещав показать хорошим врачам. Тесно обступив его, польские солдаты с почтительным удивлением разглядывали этого необычного часового.

Густые темные волосы длинными, грязными космами падали ему на плечи и на спину, спускались ниже пояса. Широкая черная борода спадала до колен, и на заросшем волосами лице лишь выделялись уже незрячие глаза. Но этот подземный Робинзон был одет в добротную шинель с погонами, и на ногах у него были почти новые сапоги. Кто-то из солдат обратил внимание на винтовку часового, и офицер взял ее из рук русского, хотя тот с явной неохотой расстался с оружием. Обмениваясь удивленными возгласами и качая головами, поляки рассматривали эту винтовку.

То была обычная русская трехлинейка образца 1891 года. Удивительным был только ее вид. Казалось, будто ее всего несколько минут, назад взяли из пирамиды в образцовой солдатской казарме: она была тщательно вычищена, а затвор и ствол заботливо смазаны маслом. В таком же порядке оказались и обоймы с патронами в подсумке на поясе часового. Патроны тоже блестели от смазки, и по числу их было ровно столько, сколько выдал их солдату караульный начальник девять лет назад, при заступлении на пост. Польский офицер полюбопытствовал, чем смазывал солдат свое оружие.

– Я ел консервы, которые хранятся на складе, – ответил тот, – а маслом смазывал винтовку и патроны.

И солдат рассказал откопавшим его полякам историю своей девятилетней жизни под землей.

В день, когда был взорван вход в склад, он стоял на посту в подземном тоннеле. Видимо, саперы очень торопились – немцы уже подходили к Бресту, и, когда все было готово к взрыву, никто не спустился вниз проверить, не осталось ли в складе людей. В спешке эвакуации, вероятно, забыл об этом подземном посту и караульный начальник. А часовой, исправно неся службу, терпеливо ожидал смены, стоя, как положено, с винтовкой к ноге в сырой полутьме каземата и поглядывая туда, где неподалеку от него, сквозь наклонную входную штольню подземелья, скупо сочился свет веселого солнечного дня. Иногда до него чуть слышно доносились голоса саперов, закладывающих у входа взрывчатку. Смена задерживалась, но часовой спокойно ждал.

И вдруг там, впереди, раздался глухой сильный удар, больно отозвавшийся в ушах, землю под ногами солдата резко встряхнуло, и сразу же все вокруг окутала непроглядная, густая тьма.

Что испытал этот человек, когда весь страшный смысл происшедшего дошел до его сознания? То ли кинулся он, спотыкаясь и ударяясь в темноте о стены, туда, где был выход, пока не наткнулся на свежий завал, только что плотно отгородивший его от света, от жизни, от людей? То ли в отчаянии и в бешенстве он кричал, зовя на помощь, посылая проклятия тем, кто забыл о нем, заживо похоронив в этой глубокой могиле? То ли уравновешенный, закаленный характер бывалого солдата заставил его более спокойно отнестись к тому, что произошло? И, быть может, убедившись в непоправимости случившегося, он привычно свернул солдатскую козью ножку и, затягиваясь едким махорочным дымком, принялся обдумывать свое положение.

Впрочем, если даже солдат на какое-то время поддался понятному в таких условиях отчаянию, он вскоре должен был понять, что сделать уже ничего нельзя, и, конечно, прежде всего стал знакомиться со своим подземным жильем.

В складе были большие запасы сухарей, консервов и других самых разнообразных продуктов. Если бы вместе с часовым тут, под землей, очутилась вся его рота, то и тогда этого хватило бы на много лет. Можно было не опасаться – смерть от голода не грозила ему. Здесь оказались даже махорка, спички и много стеариновых свечей.

Тут была и вода. Вокруг Бреста немало болотистых, сырых мест, и грунтовые воды здесь находятся недалеко от поверхности земли. Стены подземного склада всегда были влажными, и кое-где на полу под ногами хлюпали лужи. Значит, и жажда не угрожала солдату. Сквозь какие-то невидимые поры земли в склад проникал воздух и дышать можно было без труда. А потом солдат обнаружил, что в одном месте в своде тоннеля пробита узкая и длинная вентиляционная шахта, выходящая на поверхность земли. Это отверстие, по счастью, осталось не совсем засыпанным, и сквозь него вверху брезжил мутный дневной свет.

Итак, у замурованного в подземелье солдата было все необходимое, чтобы поддерживать свою жизнь неограниченно долгое время. Оставалось только ждать и надеяться, что рано или поздно русская армия возвратится в Брест и тогда засыпанный склад раскопают, а он снова вернется к жизни, к людям. Но в мечтах об этом он, наверно, никогда не думал, что пройдет столько лет, прежде чем наступит день его освобождения.

Но, быть может, за эти годы солдат делал какие-нибудь попытки самостоятельно выбраться наружу, прокопать себе ход на поверхность земли? Говорят, будто у него были штык и нож, и, судя по тому, что мы знаем о нем, он обладал деятельным и упорным характером. Вряд ли он сидел сложа руки в течение девяти лет и пассивно ожидал, когда придет помощь. Были ли такие попытки и почему они потерпели неудачу – пока остается неизвестным.

Самое живое воображение было бы бессильным представить себе, что перечувствовал и передумал подземный узник за эти девять лет. В вечном мраке его темницы время должно было тянуться нестерпимо медленно. А он был наедине с собой, со своей памятью, хранившей, видимо, лишь немногочисленные события сравнительно небогатой биографии еще совсем молодого человека. Сколько бессчетных раз за эти годы должна была снова и снова пройти перед ним прожитая жизнь, во всех своих мельчайших подробностях – и тех, что помнились, и тех, что, будучи забытыми, вспоминались ему лишь теперь! С какой яркостью в этой кромешной тьме вставали в его представлении дорогие ему лица родных и близких людей, товарищей-солдат! Как, боясь забыть живую речь, часами разговаривал он вслух с этими призраками своей памяти или с самим собой! Как в глубокой могильной тишине подземелья, куда не проникал ни один отзвук великих исторических событий, свершавшихся на земле, он порой мучительно старался представить себе, что произошло за это время там, наверху. Но какие бы предположения ни приходили на ум солдату, он не мог предугадать главного, что случилось в мире, и не знал, что на третий год своей подземной жизни он стал советским человеком, гражданином нового, социалистического государства.

Однако в его подземной жизни были свои события, нарушавшие однообразное течение времени и подвергавшие его иногда нелегким испытаниям.

Как уже говорилось, на складе хранились запасы стеариновых свечей, и первое время солдат мог освещать свое подземелье. Рассказывают, что однажды ночью горящая свеча вызвала пожар, и, когда часовой проснулся, задыхаясь в густом дыму, склад был охвачен пламенем. Ему пришлось вести отчаянную борьбу с огнем. В конце концов, обожженный и полузадохшийся, он все же сумел потушить пожар, но при этом сгорели оставшиеся запасы свечей и спичек, и отныне он был обречен на вечную темноту.

А потом ему пришлось начать настоящую войну, трудную, упорную и изнурительно долгую. Он оказался не единственным обитателем подземелья – на складе водились крысы. Сначала он даже обрадовался тому, что здесь, кроме него, были другие живые существа. Но крысы плодились с такой ужасающей быстротой и вели себя так дерзко, что вскоре возникла опасность не только для складских запасов, но и для него самого. Тогда он стал истреблять крыс.

В непроницаемой темноте подземелья борьба человека с быстрыми, проворными хищниками была слишком неравной и трудной. Но человек научился различать своих невидимых врагов по шороху, по запаху, невольно развивая в себе острое чутье животного, и ловко подстерегал крыс, убивал их десятками и сотнями. Но они плодились еще быстрее, и эта война, становясь все более упорной, продолжалась в течение всех девяти лет, вплоть до того дня, когда солдат вышел наверх,

Говорит, что у подземного часового был свой необыкновенный календарь. Каждый день, когда наверху, в узком отверстии вентиляционной шахты, угасал бледный лучик света, солдат делал на стене подземного тоннеля зарубку, обозначающую прошедший день. Он вел счет даже дням недели, и в воскресенье зарубка на стене была длиннее других. А когда наступала суббота, он, как подобает истому русскому солдату, свято соблюдал армейский "банный день". Конечно, он не мог помыться – в ямах-колодцах, которые он вырыл ножом и штыком в полу подземелья, за день набиралось совсем немного воды, и ее хватало только для питья. Его еженедельная "баня" состояла в том, что он шел в отделение склада, где хранилось обмундирование, и брал из тюка чистую пару солдатского белья и новые портянки.

Он надевал свежую сорочку и кальсоны и, аккуратно сложив свое грязное белье, клал его отдельной стопой у стены каземата. Эта стопа, растущая с каждой неделей, и была его календарем, где четыре пары грязного белья обозначали месяц, а пятьдесят две пары – год подземной жизни. Когда настал день его освобождения, в этом своеобразном календаре, который уже разросся до нескольких стоп, накопилось больше четырехсот пятидесяти пар грязного белья. Вот почему часовой так уверенно ответил на вопрос польского офицера, сколько времени он провел под землей.

Обо всем этом и, конечно, о многих других подробностях своей девятилетней жизни в подземелье солдат рассказал откопавшим его полякам. Говорят, из Бреста его отвезли в Варшаву. Там осмотревшие его врачи установили, что он ослеп навсегда. А потом подземного часового атаковали журналисты, и его история появилась на страницах варшавских газет. И, по словам бывших польских солдат, офицеры, читая тогда вслух газеты своим жолнерам, говорили им:

– Учитесь, как надо нести воинскую службу, у этого храброго русского солдата.

Солдату якобы предложили остаться в Польше, но он нетерпеливо рвался на родину и вскоре уехал – то ли на Украину, то ли на Дон. На этом и оборвались его следы.

Если читатель спросит меня, как могло случиться, что подвиг этот забыт, а имя героя никому не известно, ответить будет нетрудно. Лишь за два года до того, как солдат вышел из своего подземного заточения, окончилась гражданская война, в которой старая армия была нашим злейшим, смертельным врагом. Все, что касалось этой армии – от погон до ее исторического прошлого, – было тогда глубоко чуждо и враждебно советскому народу. А бессменный часовой совершил свой подвиг, будучи в рядах этой старой армии. Вот почему его история пришлась в те годы как бы не ко времени и осталась забытой до наших дней.

Сейчас иное дело. Минули годы и десятилетия, мы спокойнее и мудрее смотрим в прошлое и справедливо считаем себя законными наследниками всего лучшего, благородного, героического в истории нашего народа и нашей армии. И подвиг подземного часового может занять достойное его место в этой славной и богатой истории. Надо только постараться найти следы этого человека, а возможно, и его самого. Если, по счастью, он жив до сих пор, ему должно быть по крайней мере около семидесяти лет. Если же нет, то, во всяком случае, где-то на нашей советской земле живут и здравствуют его потомки, близкие или дальние родственники, которые, наверно, не раз слышали из уст старого солдата волнующую повесть о его подземной жизни.

Все, что здесь описано, было напечатано в 1960 году на страницах "Огонька". Я надеялся, что опубликование этой истории в таком распространенном журнале заставит отозваться многих читателей, которые знают что-нибудь о бессменном часовом. И мои надежды оправдались.

Читатели сразу же и горячо откликнулись на мой рассказ. Нужно признаться, тут много помогла и наша местная печать. Дело в том, что историю бессменного часового перепечатали из "Огонька" многие газеты Советского Союза – республиканские, областные, районные, и таким образом круг читателей расширился еще больше. В редакцию "Огонька" пошли письма со всех концов нашей страны. И не только нашей. Отозвались читатели из Чехословакии, Польши, Румынии, из Вьетнама, где рассказ был переведен на вьетнамский язык и напечатан в Ханое. Одно письмо пришло даже из города в далекой Австралии. Словом, писем оказалось больше тысячи.

Можно смело сказать, что будущие поиски значительно облегчаются благодаря многочисленным новым данным, которые сообщили читатели. Пока что я успел лишь изучить и систематизировать присланные мне письма да найти некоторые печатные материалы о бессменном часовом, указанные читателями. Вот об этих письмах и материалах я и хочу теперь рассказать, тем более что рассчитываю и дальше на помощь читателей в розыске следов бессменного часового.

Характерно, что сама рассказанная мной история при всей ее необычности почти ни у кого не вызвала сомнений. Лишь в трех или четырех письмах выражено недоверие моему рассказу и случай с бессменным часовым объявляется невероятным и невозможным – этакой литературной небылицей. Что ж, сейчас у меня в руках достаточно материала, чтобы доказать этим скептикам их неправоту.

Уже тогда, когда я писал свой рассказ, я верил, что бессменный часовой лицо реальное, хотя мог в то время опираться на показания всего лишь нескольких человек. Я допускал, что те или иные обстоятельства этой истории могут оказаться иными, но был убежден в реальности ее основы – в девятилетней подземной робинзонаде русского солдата. Теперь же в моем распоряжении свидетельства сотен людей, которые читали сообщения об этом случае в газетах и журналах двадцатых годов, а также и кое-какие печатные источники. Наконец, среди тех, кто мне написал, есть люди, утверждающие, что они лично видели бессменного часового или даже разговаривали с ним. И сейчас у меня нет ни малейшего сомнения, что история эта не легенда, а самое истинное происшествие.

Перейду к фактам.

Во-первых, оказалось, что в 1924 году, когда бессменный часовой вышел из своего подземного заточения, о нем широко писала польская печать. Многие из людей, которые в то время жили на территории Польши, сообщают мне, что они узнали эту историю из газет "Курьер варшавски", "Курьер поранны" и из газеты Войска Польского. К сожалению, точные даты появления статей не указаны в письмах, что, конечно, затрудняет поиски. Но я обратился к нескольким польским товарищам – писателям и журналистам – с просьбой навести справки в архивах, где хранятся эти газеты.

Выясняется, что и наша печать того времени довольно много писала о бессменном часовом. Десятки людей сообщают, что они читали заметки о нем в "Правде" и в "Известиях", в "Крестьянской газете" и в "Бедноте", в ленинградской "Красной газете" и в "Вечернем Ленинграде". Майор в отставке А. М. Луганский и его жена персональная пенсионерка Ю. П. Луганская, живущие сейчас в Орле, читали сообщение о бессменном часовом в 1926 или 1927 году в ростовской газете "Молот", когда солдат вернулся из Польши на родину. Сагит Хафизов из Уфы вспоминает, что встречал краткую заметку о подземном Робинзоне в 1925 году в уфимской татарской газете "Яна аул" ("Новая деревня"). Монтер связи Александр Статыкин ссылается на газету "Советская Сибирь" за 1924-1925 годы. По его словам, читателей очень заинтересовала заметка о бессменном часовом, помещенная тогда в этой газете, и они засыпали редакцию письмами. А. Статыкин говорит, что "Советская Сибирь" потом во многих номерах печатала ответы на вопросы читателей, подробно рассказывая о солдате, который якобы тогда жил где-то на Кубани, вернувшись к своей семье.

Инвалид первой мировой войны И. М. Гуров из города Котельникова Волгоградской области читал в начале 1925 года в одной из курских газет рассказ об этом случае. По его словам, в статье указывался адрес солдата деревня Белый Колодезь (или Сигаевка) Тимского уезда Курской губернии, а также фамилия и имя бессменного часового, которые он сейчас уже забыл. Москвич Александр Павлов, отдыхавший в санатории "Белоруссия" в Сочи, прочтя рассказ в "Огоньке", тотчас же сообщил, что в 1925 году, живя в Севастополе, видел в местной газете "Маяк коммуны" заметку о русском солдате, отрытом в подземном складе крепости Осовец. С. Дубовцев из Ивановского района Одесской области пишет, что в 1925 году, будучи подростком, читал пространную статью о бессменном часовом в газете "Новая деревня", издававшейся тогда в городе Гомеле в Белоруссии.

А пенсионер Андрей Евграфович Гурков, который живет в Смоленске, прочтя мой рассказ, вспомнил, что в двадцатых годах видел заметку о бессменном часовом в смоленской газете "Рабочий путь". Тов. Гурков – бывший солдат первой мировой войны, и история подземного узника так взволновала его, что он решил включиться в розыски. К счастью, оказалось, что старые комплекты "Рабочего пути" хранятся в областном архиве. А. Е. Гуркову пришлось тщательно просмотреть все газеты за 1922, 1923 и 1924 годы, и только в номере от 13 февраля 1925 года в разделе "Смесь" он нашел заметку, которую искал. Сообщение занимает всего несколько строк:

"В крепости Осовец, в заваленном землей каземате найден живым русский солдат, пробывший под землей девять лет. В каземате были большие запасы пищи и свечей, но последних хватило только на четыре года, а остальные пять лет солдат жил в темноте. Сейчас это седой старик".

Больше никаких сведений в заметке не было. Но А. Е. Гурков не оставил дела на этом. Он написал письмо работникам варшавского радио и телевидения, прося их обратиться за помощью к своим слушателям и зрителям. Он обещал сообщить мне, как только получит какой-нибудь ответ из Варшавы,

Итак, многие газеты писали о бессменном часовом и, по словам читателей, сообщали его фамилию, имя и местожительство. Однако остается неизвестным, в каких именно номерах тех или иных газет были напечатаны эти статьи и заметки. Предстоит добывать старые комплекты газет в библиотеке и внимательно просматривать их месяц за месяцем и год за годом. Этим я и собираюсь заняться в будущем.

Но не только газетчики писали о бессменном часовом. Эта удивительная история не могла не заинтересовать и писателей. Как сейчас выясняется, она легла в основу нескольких произведений советской литературы и искусства. В свое время по экранам страны прошел с успехом фильм "Обломок империи", который мне лично, к сожалению, не пришлось посмотреть. Несколько читателей и моих друзей литераторов сообщили мне, что в основе сюжета этого фильма лежит история человека, на много лет замурованного под землей и после освобождения попавшего в новый для него мир нашей советской жизни, то есть история бессменного часового.

Тот же сюжет, оказывается, использовал в своей поэме "Товарищ Ардатов" ныне покойный поэт Николай Адуев. Полковник запаса Е. Е. Ефремов из Волгограда сообщает, что он много лет назад читал рассказы известного советского писателя Пантелеймона Романова и один из них был посвящен истории бессменного часового. А рабочий Омельченко из Чимкента пишет, что якобы создал на эту тему рассказ и Алексей Толстой. Герой этого рассказа, по словам Омельченко, был татарином по национальности, а дело происходило в крепости Перемышль.

Кстати говоря, хотя большинство читателей подтверждает, что бессменный часовой был донским казаком, в целом ряде писем указывается иная версия. Читатели из Татарии и Башкирии утверждают, будто в местных газетах того времени печатались статьи о бессменном часовом и там сообщалось, что он был татарином и вернулся в родное село где-то около Уфы, а по другим сведениям близ Казани. Т. Алюков из Уфы прислал мне письмо, в котором указывает, что в 1926 году издательство "Башкнига" выпустило на татарском языке рассказ башкирского писателя Имая Насири "Живьем в могиле", где описана та же история, что и у меня. При этом якобы на титульном листе книги писатель сделал примечание: "Сюжет взят с русского". Тем не менее герой его рассказа носит татарское имя Шарафий, и трудно сказать, взял ли автор с русского лишь историю, героем которой на деле был татарин, или он по своей воле изменил имя бессменного часового на татарское. Об этой же книге пишут мне П. Игуш из поселка Бишбуляк Башкирской АССР и корреспондент областной газеты "Кузбасс" Григорий Умнов из Анжеро-Судженска, который, в свою очередь, узнал о ней от пенсионера Хабиба Саитова. Хабиб Саитов хорошо помнит брошюру "Девять лет под землей", выпущенную лет тридцать назад в Башкирии. Он, по его словам, запомнил все, что там сообщалось о бессменном часовом. Солдата, как он утверждает, звали Сабир Садыков, он был родом из Башкирии, и в 1924 году, когда его извлекли из подземелья, ему исполнилось 29 лет. Возвратившись на родину, он якобы поселился на Урале, в городе Карабаше.

Вскоре после опубликования рассказа в "Огоньке" мне позвонил бывший проездом в Москве капитан Советской Армии М. Козин, который служит в одной из воинских частей на Украине. Он сказал, что у него хранится экземпляр "Чтеца-декламатора", выпущенного Военным издательством в 1941 году, и в этой книге есть рассказ о бессменном часовом. Он обещал прислать мне этот рассказ по возвращении в часть и выполнил свое обещание.

Рассказ называется "Забытый" и снабжен небольшим примечанием: "Летом 1925 года при восстановлении Ивангородской крепости, расположенной на территории б. Польши, в заваленном форту был найден живым солдат царской армии. Он пробыл в форту 10 лет со дня поспешного оставления крепости войсками. Рассказ "Забытый" написан на основе этого факта".

Героем этого рассказа является солдат – татарин Мустафа Муссатдинов. Его забыли в подземных казематах его товарищи, отступившие и взорвавшие вход в форт в то время, когда он спал, вернувшись из очередной разведки. Автор описывал, что передумал и перечувствовал подземный узник в первые дни своего заточения и как все больше копилась в его душе ненависть к царской власти, к своему офицеру, который, бывало, презрительно звал Мустафу "гололобым" и который, как подозревал солдат, нарочно оставил его в этой каменной могиле. Рассказывается, как жил солдат все эти годы, упоминается его война с крысами, которые уничтожали запасы пищи. А когда через десять лет поляки, раскопав форт, вошли в каземат, Мустафа, увидя офицера в погонах, плюнул ему в лицо, думая, что это вернулся бывший командир – виновник его заточения.

Автором этого рассказа, к моей радости, оказался, ныне здравствующий писатель москвич Казимир Ковалевский. Я сразу же позвонил ему по телефону и спросил: где те материалы, на основе которых он написал своего "Забытого". Но оказалось, что Ковалевскому в свое время лишь подробно рассказали об этой истории с солдатом-татарином, а сам он не видел никаких документов и, когда сочинял рассказ, придумал имя для своего героя, как это обычно делают писатели в художественных произведениях. Таким образом, рассказ его не мог пригодиться в моих поисках – эта "нитка" безнадежно оборвалась.

Примерно тогда же несколько читателей позвонили мне по телефону или прислали письма, советуя разыскать №4 журнала "Всемирный следопыт" за 1925 год. Я нашел его в одной из библиотек и, открыв, тотчас же увидел большой рассказ, озаглавленный "Девять лет под землей". Рассказу было предпослано следующее примечание:

"Во время расчистки фортов Осовецкой крепости в заваленном обвалом земли каземате найден живым русский солдат из Донской области – участник русско-немецкой войны, остававшийся под землей в течение девяти лет. Взрывом большого снаряда солдат заживо был замурован в каземате большим пластом земли. В течение года он кормился хлебом, который затем от сырости испортился. Все остальное время он питался мясными и молочными консервами, которых оказалось в изобилии в каземате. Там же был большой запас свечей, которых хватило на четыре года, после чего несчастному человеку в течение пяти лет пришлось жить в темноте. Нашли его всего обросшего волосами и седым стариком. Первые лучи света ослепили его зрение, но затем оно снова вернулось. Местными властями найденный солдат отправлен в Варшаву, а оттуда, по всей вероятности, его направят на родину – в Донскую область (из газет)".

На этом газетном сообщении и был построен рассказ – история канонира Иванова, заживо погребенного в глубоком фортовом каземате. Главное место автор уделил описанию переживаний и мыслей солдата, причем сделал это с изрядной долей того, что мы сейчас называем "литературщиной". Но все же в рассказе присутствует и много бытовых подробностей. В обширных подземельях, где оказался канонир Иванов, были обильные запасы провианта, но не было складов обмундирования. Там же находился большой подземный водоем, из которого солдат пил. Запас свечей, бочки с пушечным салом, которым он наполнял котелки, делая к ним фитили из пакли, дали ему возможность долго освещать свое подземелье. При этом свете он построил из ящиков леса и день за днем долбил проход в потолке каземата. В конце концов он попал... в подвал, находившийся этажом выше, но выход из этого подвала был завален огромными глыбами бетона, развороченного взрывом, и расчистить завал оказалось невозможным. Он попытался пробивать дыру в другом месте, но однажды леса его развалились, а сам он упал в водоем, и тяжелая болезнь, последовавшая за этим, окончательно надломила его силы и волю. К тому же в подземелье произошел пожар – сгорели все запасы пушечного сала. Солдат при этом уцелел, но с тех пор очутился в темноте. Зато пожар спас его от крыс, которые угрожали его жизни. Углекислота затопила весь низ его подвала, и крысы погибли.

Постепенно солдат одичал, превратился в странное, обросшее волосами существо и в таком виде девять лет спустя был обнаружен поляками.

Таково содержание рассказа "Всемирного следопыта", и, как вы видите, он во многом отличается от описанной мной истории бессменного часового, хотя в основе обоих лежит один и тот же случай. И пока трудно сказать, какой из этих вариантов является правильным, это покажут дальнейшие розыски. Рассказ во "Всемирном следопыте" – безыменный, он не подписан именем автора, и сейчас очень трудно установить, кто его писал. Мы не знаем, располагал ли автор каким-либо фактическим материалом, кроме короткой газетной заметки, или же все обстоятельства подземной робинзонады канонира Иванова, как и его фамилия, выдуманы писателем. И этот рассказ, судя по всему, не может служить мало-мальски достоверным документом.

Описывая историю бессменного часового, я исходил из того, что случай этот происходил в одном из фортов Брестской крепости. Но при этом, как, возможно, помнят читатели, я сделал оговорку, сказав, что не могу в точности ручаться за место действия, ибо некоторые из людей, рассказавших мне эту историю, ссылались на другие русские крепости – Осовец и Ивангород. Сейчас дело обстоит еще хуже – число крепостей, где мог произойти этот случай, сильно выросло благодаря письмам читателей.

Правда, подавляющее большинство читателей с уверенностью называют Осовец, и я сейчас думаю, что это наиболее вероятное место действия. Впрочем, есть и другие варианты.

А. Колесников из села Пудино Томской области и А. Кузьмин из города Николаева на Украине утверждают, что дело происходило в Бресте. Учитель И. Д. Буянов из села Колхозное Чечено-Ингушской АССР заявляет, что солдат найден в крепости Ивангород, пенсионер М. Т. Темник из города Сосновки Черкасской области называет крепость Дубно, тов. Якушенков из Саранска пишет, что местом действия был Ковенский форт (город Каунас в Литве). Эту версию подтверждают в своем письме Анна и Вацлав Колар, живущие в Харькове. Они сообщают, что в 1925 или 1926 году получили письмо от своих родственников из Литвы, которые писали им:

"У нас интересная новость. При раскопке Каунасской крепости в подземелье был найден живой русский солдат родом с Дона. Он был в подземелье в течение девяти лет, весь оброс длинными волосами".

А. и В. Колар советуют мне запросить об этом случае старожилов Каунаса.

Председатель колхоза "Патанга" Укмергского района Литовской ССР Эдуард Шемета нашел в старом литовском журнале "Кривуле" в №5 за 1925 год заметку "Девять лет под землей", сделал ее перевод и прислал мне. Вот что в ней написано:

"Недалеко от Вильнюса во время империалистической войны были большие продовольственные склады, которые были взорваны при отступлении русской армии в 1915 году. В 1925 году польские власти, обследуя эти места и производя раскопки, обнаружили в одном подвале русского солдата, который был в полной форме и у него были длинные волосы, которые доходили до пояса. Когда его вывели на свежий воздух, он сразу ослеп. Он мало разговаривал и только сказал, что был поставлен на пост и ждал, когда его сменят.

Русский воин прожил недолго – когда он попал на свежий воздух и на солнце, он сразу заболел и через несколько дней скончался. Никому больше не удастся узнать, откуда он был и как его звали, – свою тайну он унес в могилу. Это был русский воин, верный своей присяге".

Как видите, появляются все новые и самые различные версии. Конечно, многие из них с неизбежностью отпадут, но сознаюсь, что при всей необычности истории бессменного часового я невольно думаю о том, что вполне мог быть не один подобный случай.

Такое же разнообразие вариантов возникает сейчас и по поводу фамилии и местожительства подземного часового. Опять-таки большинство читателей с определенностью указывают, что это был донской казак, причем некоторые сообщают его адрес более точно. Петр Целютин из города Шахты пишет, что солдат призывался в Каменской округе, а после освобождения из подземелья вернулся на родину – в станицу Ешинскую (возможно, он имеет в виду Вешенскую). К. Рожков из Харькова также помнит, что солдат был родом из одного хутора станицы Каменской (ныне город Каменск). Житель хутора Садки Зверевского района Ростовской области Яков Пахаев тоже говорит, что бессменный часовой был из станицы Каменской и даже указывает его фамилию Галушка (он читал о нем в газете в 1927 году). Михаил Челня из Тбилиси уведомляет меня, что по его сведениям солдата надо искать в селе Грушевка Ростовской области, около Новочеркасска. Председатель Ковалевского сельсовета Ростовской области Василий Медведев пишет, что солдата звали Иван Шаповалов, он был уроженцем станицы Вольно-Донской Морозовского района.

Но три письма, пришедших из трех совершенно разных районов Союза, уверенно указывают на один и тот же адрес – станица Николаевская бывшей Донской области. Этот адрес сообщают В. П. Лукьянов со станции Краснодонецкая Ростовской области, И. Д. Межинский из Махачкалы и И. Матиссен из Красноярска. Все они в свое время читали об этом в газетах и запомнили адрес, а И. Матиссен помнит даже фамилию солдата – Николаев. Это совпадение адреса в трех письмах заставляет насторожиться – быть может, прежде всего следы бессменного часового следует искать именно в станице Николаевской.

Однако есть и другие свидетельства. Г. Дворников со станции Алга Актюбинской области утверждает, что солдат был рабочим из Иваново-Вознесенска и вернулся впоследствии туда. Из редакции газеты "Колхозная правда", которая выходит в Бесединском районе Курской области и которая перепечатала мой рассказ, переслали мне письмо читателя Г. Алтухова. Он помнит, что солдат был родом из Иркутской губернии. Ф. Сергеев из Днепропетровска считает его уроженцем Тамбовской губернии. Анастасия Говорунова из Пянджского района Таджикистана сообщает, что, по слухам, солдат, пробывший девять лет под землей, проживал в селе Красавке Саратовской области и фамилия его была Грушин. Редакция "Камчатской правды" переслала мне письмо своего читателя А. Румынова, указывающего, что бессменного часового надо искать по адресу – село Веригино Бугурусланского района бывшей Самарской губернии. И. Буянов из города Грозного заявляет, что солдат был жителем Пензенской губернии. Восьмидесятилетний В. П. Волков из Оренбурга адресует меня в город Сорочинск Оренбургской области. А. Ахметов из Башкирии указывает на село Слак Алышевского района Башкирской АССР. Наконец, недавно умерший украинский ученый-историк Павел Константинович Федоренко вспоминал, что лет тридцать назад ему рассказывали, будто солдат, просидевший девять лет в подземелье, был жителем города Сновска (теперь Щорс) Черниговской области. В то же время редактор районной газеты "Путь Ленина", выходящей в селе Красная Гора Брянской области, переслал в редакцию "Огонька" один из номеров этой газеты, где напечатано адресованное мне открытое письмо пенсионера О. Подвойского "Это не легенда!". О. Подвойский в свое время читал статью о бессменном часовом в клинцовской газете "Труд" и хорошо помнит – там указывалось, что солдат был уроженцем Сосницкого уезда Черниговской губернии. Редактор "Путь Ленина" А. Балалаев попытался разыскать старые комплекты газеты "Труд" через Клинцовский краеведческий музей, но оказалось, что весь архив района был уничтожен во время фашистской оккупации.

Все эти люди по большей части сообщают то, что они когда-то читали в газетах. Есть также целая группа читателей, которые, так сказать, из вторых рук передают рассказы тех, кому якобы довелось видеть бессменного часового и говорить с ним. Михаил Зорин из города Бердска Новосибирской области пишет, что его жена, уроженка поселка Александровский Коченевского района той же области, заявила ему, будто все это произошло с ее односельчанином Тимофеем Гурко. Сам Гурко, вернувшийся домой слепым, умер только в 1955 году, и М. Зорин сообщает мне адреса его родственников. И. А. Никулин из города Мелеуза в Башкирии передает мне интересный рассказ бывшего начальника Зилаирского райвоенкомата БАССР И. Ф. Тулякова. В тридцатых годах Туляков ездил на лошадях в командировку в город Белорецк и, вернувшись оттуда, с волнением рассказал своим сотрудникам, среди которых был и тов. Никулин, об удивительной встрече со слепым башкиром или татарином. По дороге в Белорецк ему пришлось заночевать в одной из деревень. Его привели спать в избу, где на нарах сидел слепой человек с совершенно седыми волосами, причем седина была какая-то необычная – с зеленоватым отливом. Узнав, что к нему пришел военный, слепой принялся рассказывать Тулякову свою историю, полностью совпадающую с историей бессменного часового. При этом старый солдат сказал, что поляки оказали ему воинские почести и что в Варшаву его доставили торжественно, в сопровождении духового оркестра. И. А. Никулин пишет, что Туляков был человеком серьезным и уважаемым и что рассказ его не вызывал сомнений. К сожалению, он впоследствии погиб на фронте, но тов. Никулин советует мне навести сейчас справки у старожилов Усменского, Абземиловского и Белорецкого районов, через которые пролегал тогда путь И. Ф. Тулякова.

Заведующий промышленным отделом Тернопольского городского Совета депутатов трудящихся Н. А. Диордиенко прислал мне письмо, где сообщает, что в 1944 году, будучи на фронте и попав в крепость Осовец, он встретился с одним польским железнодорожником, который был свидетелем освобождения бессменного часового из подземелья. По его словам, солдат за девять лет одичал, оброс волосами и почти разучился говорить. Железнодорожник даже показал тов. Диордиенко вход в эти подземные многоэтажные казематы, где находился часовой. Таиса Мелентович из Брестской области пишет, что она знает шестидесятилетнего старика Лаврентия Цамока из деревни Обры Каменецкого района, который якобы своими руками в 1924 году откапывал вход в подземный склад в Брестской крепости, видел обнаруженного там солдата и даже разговаривал с ним. И. И. Вербицкий из города Калининграда, который в 1923 году жил в Польше около крепости Модлин близ Варшавы (раньше она называлась Новогеоргиевской крепостью), вспоминает рассказ своего брата. Брат его служил тогда в польских войсках и работал в команде, расчищавшей и раскапывавшей крепостные сооружения. Самому И. Вербицкому тогда было тринадцать лет, и он ежедневно носил брату в крепость обед, который посылали ему родители. Однажды, это было в ясный сентябрьский день 1923 года, мальчик застал у ворот крепости огромную толпу народа, и жандармы никого не пускали внутрь. В толпе говорили, что в этот день под землей нашли русского солдата, прожившего там девять лет. Потом к мальчику вышел его брат с другими польскими жолнерами, и они подтвердили этот слух и рассказали, как выглядел найденный солдат. А потом, как вспоминает И. Вербицкий, в польских газетах и журналах печатались портреты этого солдата, подробные рассказы о его жизни под землей, и даже была выпущена брошюра о нем. Сейчас И. Вербицкий послал в Польшу письмо своим знакомым с запросом об этом случае и обещает сообщить мне о результатах.

А. Колесников из Томской области, о котором я уже упоминал, передает мне краткий рассказ своего сослуживца бухгалтера Пудинского совхоза Андрея Герасимчука.

"Я видел человека, о котором написано в "Огоньке",– сказал ему Герасимчук. – Было это в 1924 или 1925 году, когда я служил в армии на станции Шепетовка. На эту станцию польские военные власти привезли русского солдата, пробывшего много лет под землей, для передачи его нашим властям. Человеку было лет под тридцать, он был белый как лунь, подстриженный и побритый. Он видел, но плохо. Он кратко рассказывал о жизни в подземелье, и мне помнится, что он был завален в Брестской крепости. Он житель Донской области. Наши принимали его с оркестром. Куда он потом уехал, я не знаю".

Особенно интересное письмо прислал мне старый железнодорожник, ныне пенсионер из города Вильнюса Д. И. Бурый. В нем он подробно излагает то, что когда-то рассказывал ему его сослуживец, ныне работник Вильнюсского отделения Литовской железной дороги Михаил Сухоруков, человек, по словам тов. Бурого, солидный и вполне заслуживающий доверия.

Это было примерно 25 сентября 1925 года, когда Михаил Сухоруков служил на пограничной с Польшей советской станции Негорелое. Стало известно, что из Варшавы прибывает поездом русский солдат, пробывший девять лет под землей, которого поляки будут передавать в Негорелом советским властям.

Курьерский поезд из Варшавы прибыл около семи часов вечера, и пассажиры прямо пересаживались с него на поезд, идущий в Москву. Но таможенная и пограничная проверка все же занимала минут сорок, и за это время М. Сухоруков и другие работники станции успели рассмотреть бессменного часового и поговорить с ним.

Оказалось, что его встречали в Негорелом родные – старушка мать, брат, жена и отец – еще бодрый и бравый донской казак с крупной золотой серьгой в ухе и в старых шароварах с лампасами. Вместе с ними приезжего ждали фотографы и рабкоры из газет.

Солдат оказался плотным здоровяком лет сорока пяти, довольно высокого роста, с двумя георгиевскими крестами на груди и тоже с серьгой в ухе. С головы его спускались ниже пояса густые седые волосы. Такими же седыми были его борода и усы. На казаке были новые казацкие шаровары с лампасами, и на боку висела сабля.

Он долго обнимался с родными, а потом газетчики хотели его сфотографировать, но он просил не делать этого, видимо стесняясь своей внешности. Ему принялись задавать вопросы, и он охотно рассказал свою историю, почти полностью совпадающую с основным вариантом этого случая, хотя некоторые детали в его рассказе были иными. Он, по его словам, действительно не сразу допустил поляков в склад и приготовился стрелять, если в подземелье войдут немцы. Только после того, как ему объяснили, что произошло, он согласился покинуть пост. При этом ему плотно завязали глаза, чтобы сохранить зрение. Хотели даже связать руки, чтобы он, забывшись, не сбросил своей повязки, но он обещал, что сумеет сдержаться. Потом его доставили в военный госпиталь, поместили в темной комнате, и в течение трех или четырех месяцев он ходил в темных очках, постепенно приучая глаза к свету. Он заявил польским властям, что хочет уехать на родину, и в госпитале его навещал советский консул, который теперь сопровождал его в Москву. Сухоруков спросил у казака, как случилось, что поляки оставили ему саблю. Тогда солдат вынул из ножен клинок и показал его собравшимся вокруг него.

"Это подарок отца", – сказал он.

На клинке была выгравирована надпись: "Смелым бог владеет".

Он объяснил, что поляки с уважением отнеслись к нему и, оценив мужество и стойкость подземного часового, разрешили ему оставить свое оружие.

Такова история, которую со слов М. Сухорукова сообщает мне тов. Бурый. Он советует обратиться к архивам Министерства иностранных дел СССР, где должны быть какие-то документы, связанные с передачей бессменного часового на родину.

Кстати, такой же совет дает мне С. Фейнберг из города Бобруйска, которому помнится, что в те годы народный комиссар иностранных дел тов. Чичерин дважды обращался с нотами к польскому правительству, потому что поляки якобы затягивали отправку солдата на родину. А Григорий Любченко из поселка Новый Свет Донецкой области пишет, будто бы в 1927 или 1928 году читал в газетах сообщение о том, что Советское правительство наградило солдата, проведшего девять лет под землей, орденом Красного Знамени, и рекомендует мне обратиться туда, где хранятся сведения о награжденных.

Но, конечно, особенно интересным было для меня получить письма от людей, которые, по их словам, сами видели бессменного часового и разговаривали с ним. Таких писем несколько.

Александр Лебедев из Ленинграда сообщает, что много лет назад его односельчанин, вернувшийся домой с войны только в 1924 или 1925 году, подробно рассказывал ему историю своего девятилетнего пребывания под землей в крепости Осовец. А. Лебедев был тогда секретарем волостной ячейки ВЛКСМ и жил в селе Старая Калитва Новокалитвенского района Воронежской области. Фамилию подземного узника он помнит хорошо – Журавлев, но имя его забыл. Журавлев, по его словам, видел, но недостаточно хорошо, хотя и ходил без сопровождающего, да и слух его был расстроен. В то время Журавлев работал в качестве пастуха общественного стада, а его сын Петр батрачил у кулаков. Сам Лебедев в 1929 году уехал из родного села и с тех пор ничего не знает о семье Журавлевых.

Читательница Витковская из города Кривой Рог пишет, что в 1925 году, когда она жила на станции Гришино, там однажды появились листовки, выпущенные местной газетой, где рассказывалась история бессменного часового. В листовках сообщалось, что солдат, возвращаясь на родину, проедет через Гришино, и указывался час прихода поезда. Вместе со многими другими жителями Гришина тов. Витковская пришла на станцию посмотреть на этого удивительного человека. Она помнит, как на площадку вагона вышел человек с очень длинной белой бородой и, отвечая на вопросы людей, много рассказывал о своей жизни под землей. Он сказал, что после освобождения он долго лечился, а теперь едет на родину в Донбасс. Куда именно, тов. Витковская забыла, как забыла и фамилию этого человека. Она говорит, что старожилы станции Гришино должны помнить этот случай.

Из Волгоградской области из города Новоанненска пишет мне Алексей Балычев. Он вспоминает, что в 1924 или 1925 году встретил на станции Филоново почти совсем слепого человека, которого сопровождал санитар. Он рассказал Балычеву свою историю, и она в точности была историей бессменного часового. Человек этот ехал, как он сказал, из Минска, где лечился в госпитале, и добирался до родного хутора. Как назывался хутор, Балычев забыл, но вспоминает, что слепой сказал, что от Филонова до его родных мест остается сто тридцать километров. Он рекомендует мне искать следы этого человека в районе станиц Глазуновской и Роскопенской.

А вот что рассказывает в своем письме работник совхоза имени Тимирязева из Октябрьского района в Северном Казахстане Николай Субботенко. Работая в двадцатых годах на сахарном заводе близ Умани на Украине, он, как активный комсомолец, участвовал в волостной комсомольской конференции. Проходила эта конференция в Умани, и во время перерыва на обед было объявлено, что делегаты приглашаются в городской цирк, где будет выступать находящийся здесь проездом на родину солдат, который прожил в подземном каземате Новогеоргиевской крепости девять лет. Вместе с товарищами Н. Субботенко побывал в цирке, видел человека в форме солдата царской армии, но без погон, с темными очками на глазах и с лицом, густо заросшим длинными волосами, и слышал его волнующий рассказ. Он пишет, что родом этот солдат из Черниговской губернии. Уманские газеты, по словам Субботенко, потом печатали подробные рассказы о бессменном часовом.

А вот короткое письмо жителя Барнаула Андрея Власенко:

"Уважаемые товарищи! Я прочитал в "Огоньке" очерк "Бессменный часовой" и был взволнован, так как в 1943 году встречал подобного человека. Возможно, это был сам герой очерка. В августе-сентябре 1943 года, будучи в резерве 46-й армии, я со штабом армии находился в одном из донских сел в радиусе 100-150 километров от Миллерово. Возможно, это было в Чеботаревке, Митякино, Ср. Митякино, Волховом Яре или на хуторе Шевченко. Однажды вечером, выйдя из хаты, я увидел на завалинке старика лет 65-70. Старик плохо видел. Рядом с ним стояла жена. Я разговорился с ним и был чрезвычайно удивлен, услышав его рассказ. Находясь в армии во время германской войны в Польше, он вместе с другими солдатами охранял подземный склад с обмундированием и продовольствием. Однажды, когда он стоял в карауле, выход был завален взрывом, и дед в одиночку просидел в складе около 10 лет. Словом, это был случай, описанный Смирновым.

Посылая письмо в редакцию, я надеюсь, что оно поможет писателю в розысках неизвестного героя".

Осенью 1960 года мне позвонил инженер Ростовского опытного завода П. П. Плахтюрин, приехавший в Москву. Мы повидались с ним, и он рассказал мне, как в 1947 году ему пришлось заночевать в избе слепого старика – солдата первой мировой войны. П. П. Плахтюрин служил тогда в армии, и его часть стояла в районе города Вольска Саратовской области. Однажды зимой их подразделение перебросили на машинах куда-то к границе Саратовской и Ульяновской областей, а потом солдаты двинулись на лыжах к месту назначения, где им предстояло заготовлять лес. В пути один из лыжников вывихнул ногу, и командир поручил Плахтюрину сопровождать его до ближайшей деревни. Оба солдата, отстав от своих, к вечеру добрались в село, и им порекомендовали остановиться на ночлег в избе, где жили слепой дед и его жена-старуха, работавшая сторожем при магазине сельпо. Им сказали, что дед, как старый солдат, примет военных особенно радушно.

Так и случилось. Они разыскали в магазине сторожиху, и та повела их к себе, сказав: "Дед меня со свету сживет, если я вам откажу". По пути она рассказала солдатам, что ее дед большой герой, что он много лет охранял военные склады под землей и что за то, что он сделал, могла бы ему быть большая награда. "А ведь сейчас ему даже и не верят, когда рассказывает,– пожаловалась старуха. – Думают, что выдумал все. И глаза-то он зря потерял, забыли ему завязать глаза, когда наверх выводили из-под земли, – он без света много лет пробыл и, как вышел на свет, сразу ослеп. Наши бы не забыли глаза завязать", – вздохнула она.

Дед оказался еще совсем крепким. На вид ему было лет шестьдесят. Глаза у него были чистые и ясные, и не сразу можно было догадаться, что он слеп, так свободно он двигался по комнате, мгновенно и уверенно находя любой нужный ему предмет.

Принял он гостей с радостью. Были трудные и голодные послевоенные годы, но они с бабкой выставили на стол всю небогатую снедь, которая у них оказалась, и достали даже бутылку водки. И вот в разговоре за столом дед, как бы неохотно и между прочим, отвечая на вопросы гостей о себе, рассказал целый ряд подробностей своей истории, полностью совпадающих с деталями подземной жизни бессменного часового. Плахтюрину показалось, что старик рассказывал о себе с такой неохотой потому, что до этого всегда встречал недоверие со стороны слушателей, считавших его рассказ небылицей. Впрочем, тогда и он и его товарищ усомнились в истории старика и из вежливости не стали расспрашивать его подробнее. Только теперь Плахтюрин, прочтя мой рассказ, сразу же вспомнил ту встречу и поспешил сообщить мне о ней.

Он не помнил фамилии деда и не помнил даже названия деревни, хотя с уверенностью называл мне многие соседние села и даже по памяти чертил приблизительный маршрут, по которому они тогда шли вдвоем с товарищем. Не хватало только подробной карты тех мест, чтобы точно определить, в какой деревне произошла эта встреча.

Тогда я обратился в Госгеокартфонд, где хранятся самые подробные топографические карты нашей страны. Работники фонда любезно согласились помочь и, когда мы приехали, показали нам нужные карты. И тотчас же, сопоставив карту со схемой, начерченной по памяти П. П. Плахтюриным, мы уверенно нашли этот населенный пункт. То была деревня Андреевка Павловского района Ульяновской области. Теперь мне предстоит навести там справки об этом старике.

Пусть не смущает читателя разноречивость сведений, собравшихся сейчас у меня. Это довольно обычное дело, когда идешь по следам какой-нибудь удивительной, почти легендарной истории. Поразительный факт (а иногда и не один) превращается постепенно в легенду, разветвляется, обрастает новыми подробностями, деформируется и с годами видоизменяется настолько, что человек, поставивший перед собой цель доискаться до первоисточника, сначала чувствует себя подобно археологу, который обнаружил засыпанные землей развалины и еще не знает, что здесь было – дворец, храм или гробница какого-нибудь древнего владыки. И предстоит осторожно, слой за слоем, удалять слежавшуюся землю, прежде чем обнажатся стены постройки и станут ясными ее назначение и происхождение.

Так и тут. Нельзя пока по наитию отвергать ни одну из версий истории бессменного часового, и я знаю по своему собственному прошлому опыту, что иной раз тот вариант, который на первый взгляд показался самым невероятным, вдруг начинает оправдываться и неожиданно становится непреложной истиной. Каждое из этих сообщений требует тщательной проверки и изучения. Только тогда выявится, какие из свидетельств были основаны на фактах, а какие являются плодом неточности, небрежности, ошибки, путаницы, провокации памяти или даже правдоподобной мистификацией.

К сожалению, такие мистификации случаются. Иногда это делают просто по неумному легкомыслию человека, желающего "подшутить", а иногда с более низменными целями – со стремлением примазаться к какому-нибудь хорошему делу, получившему широкую огласку, и использовать это в личных целях.

Вот, например, передо мной письмо некоего Николая Антонова из Баку. Он заявляет, что бессменный часовой – это его родной брат Александр, недавно умерший, и рассказывает, якобы с его слов, дикие небылицы о жизни солдата в подземелье. Весь его рассказ представляет из себя беспардонную ложь, которая, впрочем, сразу же ощущается. Но я, читая это письмо, сразу же вспомнил, что передо мною мой "старый знакомый". Этот самый Антонов (называвшийся тогда Антоновым-Бариновым из Мичуринска) уже пытался несколько лет тому назад втереть мне очки, выдавая себя за участника обороны Брестской крепости. Все "воспоминания" о Брестской обороне, которые он тогда мне присылал, были таким же хитрым, но в общем неуклюжим сочинением небылиц, и опытному глазу довольно легко можно было увидеть за этими "мемуарами" лицо афериста. Сейчас к этому "лицу" только добавились новые красноречивые черты. Увы, есть и еще несколько писем, в которых уже с первого взгляда ясно видишь ложь. К счастью, таких писем очень немного, и эти люди являются досадным исключением среди сотен читателей, искренне и горячо старающихся помочь разыскать неизвестного героя.

Мне остается рассказать еще об одном любопытном варианте истории бессменного часового. Я слышал о нем раньше, но тогда счел его преувеличением, недостойным упоминания. Теперь же в нескольких письмах защищается именно этот вариант.

Утверждают, что в 1930 году или даже позже в Польше был отрыт в крепостном подземелье русский солдат, проживший под землей не девять, а пятнадцать лет. Об этом мне пишет генерал-лейтенант в отставке А. К. Купреев из Москвы. Он вспоминает, что в 1945 или в 1946 году в "Правде" была напечатана подвальная статья "Крепость Осовец" и там рассказывалась история бессменного часового, освобожденного поляками не в 1924, а в 1930 году. Статью в "Правде" вспоминает и житель Калуги, бывший участник гражданской войны И. В. Муханов, также утверждающий, что подземный часовой был найден в тридцатых годах. Об этом же пишут мне М. И. Чулков из Кишинева и В. Ф. Лотоцкий из города Кизела Пермской области.

Более подробно сообщает об этом М. С. Денисюк из города Кобрина Брестской области. Он, живя на территории Польши, читал в 1930 году в местных газетах статьи и заметки о солдате, обнаруженном именно в то время при раскопке крепости Осовец. Как сообщали газеты, часовой долго не пускал поляков в склад, заявляя, что его может снять с поста только разводящий, а если его нет, то "государь император". Когда ему объяснили, что уже нет и царя, а крепость принадлежит Польше, он спросил, кто в Польше главный, и, узнав, что президент, потребовал его приказа. Лишь когда ему прочитали телеграмму президента, он вышел наверх и сразу ослеп. Солдат оказался якобы рядовым 15-го Сибирского полка Иваном Ивашиным и пробыл под землей пятнадцать лет.

Кстати, этот рассказ почти полностью совпадает с другим рассказом, опубликованным в 1938 году в Риге в русском журнале "Для вас", издававшемся какими-то русскими эмигрантами. Номер этого журнала случайно где-то обнаружил мой товарищ, известный советский композитор Никита Богословский и, наткнувшись на знакомую историю, перепечатал ее для меня. Кстати, любопытно, что рассказ этот назывался так же, как и мой, – "Бессменный часовой". Он написан в несколько разухабистом тоне старых "солдатских" рассказов, но во всех деталях совпадает с тем, что сообщает в своем письме Денисюк из Кобрина. Совпал даже номер полка – 15-й Сибирский. Только зовут солдата в рижском рассказе не Иван Ивашин, а Иван Иваныша.

Словом, доводя до сведения читателей этот вариант, я пока что не могу ничего сказать ни в его защиту, ни в опровержение. Все выяснится в дальнейших розысках.

Любопытно, что похожие на историю бессменного часового случаи известны и в других странах. Так, профессор Словацкого политехнического института в Братиславе А. Георгиевский пишет мне, что в 1922-1923 годах в одной из французских крепостей был обнаружен солдат, проживший под землей около пяти лет. Другой читатель указывает, что когда-то французская печать писала о солдате, замурованном в подземных складах крепости Верден и освобожденном оттуда спустя девять лет.

Но самое интересное то, что, оказывается, подобные случаи были и во время Великой Отечественной войны. Одна читательница сообщила мне, что будто бы при восстановлении Воронежа после войны из-под развалин каких-то складов извлекли солдата, который с двумя товарищами был засыпан там в 1942 году. Товарищи его за это время умерли, а он дожил до освобождения. Другой читатель сообщает о подобном случае в городе Правдинске Калининградской области. Там уже в 1950 году, по его словам, были отрыты из глубокого подземного склада четверо советских воинов, засыпанных в подземелье в 1945 году, в дни боев за Кенигсберг при одной из сильных бомбежек.

Наконец, три письма посвящены одному и тому же случаю. Тов. Голубев из Ленинграда, В. В. Перерва из города Дзержинска Донецкой области и И. Ф. Тимченко из города Богородска Горьковской области передают рассказ о том, что во время боев в Крыму двое или трое советских людей (по двум свидетельствам – матросов-севастопольцев, по одному – партизан) были засыпаны взрывом в подземном складе и пробыли там несколько лет. Их отрыли якобы уже после войны, они обросли за это время длинными волосами и бородами, но сохранили и речь и разум. По одной версии, они даже с криком "ура!" бросились в свою последнюю атаку, будучи уверенными, что их откапывают немцы.

Как бы то ни было, я, не принимая пока на веру ни одной из этих версий, обращаюсь с просьбой ко всем, кто знает что-нибудь о таких "бессменных часовых" Отечественной войны, то ли в Севастополе, то ли в других местах, сообщить мне все, что о них известно.

Я обрываю пока на этом историю бессменного часового. Но она еще не окончена. Занятый поисками неизвестных героев Великой Отечественной войны, я в последние годы, к сожалению, не сумел выбрать достаточно времени, чтобы довести до конца розыски следов подземного Робинзона. Оправданием перед читателями для меня может служить только один довод: история бессменного часового – это очень любопытный, но давний случай, а всякий поиск неизвестного героя Отечественной войны связан с судьбами живых людей – то ли отыскивается он сам, этот герой, то ли его родные и близкие. Именно это соображение и заставляет меня отдавать предпочтение более животрепещущему материалу нашей недавней борьбы против гитлеровцев.

Но вот прошло уже около четырех лет, с тех пор как я впервые рассказал на страницах "Огонька" о бессменном часовом, а до сих пор я получаю письма, в которых меня запрашивают, чем кончились поиски, и об этом же постоянно задают вопросы читатели на публичных встречах с ними. Видимо, история эта вызвала настоящий интерес у многих людей, и надо, не откладывая надолго, доводить дело до конца.

Я надеюсь, что мне удастся окончательно разрешить эту загадку в 1964-1965 годах. Вероятно, придется около месяца провести в архивах, листая старые подшивки газет, которые указаны мне читателями, чтобы из них узнать, наконец, точно фамилию и местожительство героя. А потом надо выезжать и отыскивать следы бессменного часового на месте, опрашивая старожилов, беседуя со стариками. Полагаю, что поможет мне и намечаемая в конце 1964 года поездка в Польскую Народную Республику, где в архивах могут оказаться нужные мне комплекты газет.

Будем надеяться, что в одном из последующих изданий этой книги мне удастся рассказать читателю, какой была в действительности история бессменного часового, и назвать его настоящее имя, которое, я не сомневаюсь, навсегда войдет в летопись боевой славы нашего народа.

 

ТАРАН НАД БРЕСТОМ

 

Это было в начале первой мировой войны, 26 августа 1914 года, когда на Юго-Западном фронте русские армии развертывали наступление против мощной австрийской крепости Перемышль. В этот день в районе местечка Жолква близ Львова в воздухе появился австрийский самолет "альбатрос", разведывавший расположение наших войск. В Жолкве тогда находился аэродром, на котором стояли самолеты типа "ньюпор" и "моран", принадлежавшие 11-му авиационному отряду под командованием прославленного русского летчика Петра Николаевича Нестерова, того самого Нестерова, который в свое время впервые выполнил в воздухе "мертвую петлю", позднее названную его именем.

Надо было во что бы то ни стало помешать противнику вернуться домой и сообщить своему командованию сведения, собранные во время разведки. И как только враг был замечен в небе, командир отряда Петр Нестеров вскочил в кабину легкого самолета "моран" и взлетел навстречу австрийцу. Собравшиеся на аэродроме боевые товарищи героя-летчика наблюдали, как разыгрывался этот воздушный бой. Самолет Нестерова быстро набрал высоту и оказался на сотню метров выше "альбатроса". Потом русский летчик резко направил свою машину вниз и устремился на врага. "Моран" с силой врезался в австрийский самолет. У "альбатроса" отвалилось крыло, и он упал на землю. Но и Нестерову, который был тяжело ранен во время столкновения самолетов, не удалось посадить машину, и он жизнью заплатил за свой подвиг.

Так была вписана в историю авиации новая страница. Впервые в мире был введен в практику воздушного боя таранный удар. Этот дерзкий, безудержно смелый прием, пожалуй, не случайно родился именно в России, так как был чем-то сродни удалому, бесстрашному характеру русского человека. Во всяком случае, до сих пор не известны случаи воздушных таранов в боевой практике авиации других стран, если не считать смертников – "камикадзе" в японской армии времен второй мировой войны. Но те заведомо шли на смерть, тогда как наши летчики, начиная с Нестерова, всегда верили, что при таране останутся живыми.

Однако трагическая судьба Петра Нестерова надолго поставила печать смерти на воздушный таран. В течение многих лет авиаторы были убеждены в том, что таран неизбежно ведет к гибели пилота и его машины. Только в годы Великой Отечественной войны это неверное убеждение было начисто опровергнуто нашими советскими летчиками. Их отвага, решительность и большое искусство дали возможность сделать таранный удар довольно распространенным приемом в практике воздушных боев на всех фронтах. И если в одних случаях при этом летчик оставался жив, спускаясь на парашюте, то в других – и это бывало нередко – прочность советских боевых машин позволяла сохранить самолет и посадить его после воздушного тарана.

Именно такой таран совершил в первые дни войны летчик комсомолец Петр Харитонов.

27 июня 1941 года Петр Харитонов, барражируя в воздухе на своем истребителе, охранял воздушные подступы к Ленинграду. В этот день к городу пытался пробраться фашистский бомбардировщик "юнкерс-88". Перехватив вражеский самолет, Харитонов вступил с ним в бой. Несколько раз атакуя противника, советский пилот вскоре израсходовал все патроны. Между тем "юнкерс", спасаясь от преследования, повернул на запад и быстро удалялся к линии фронта.

Молодой летчик решил любой ценой уничтожить врага. Фронт был уже недалеко, когда Харитонов пошел на воздушный таран. Нагнав врага, он осторожно подвел свой истребитель вплотную к хвосту немецкого бомбардировщика и ударом винта своего самолета обрубил "юнкерсу" хвостовое оперение. Вражеская машина круто пошла вниз и рухнула на землю. Сильный удар потряс и самолет Харитонова, но летчик сумел выровнять свою машину. Оказалось, что она, несмотря на таран, еще держится в воздухе. С трудом Харитонов все же довел машину до аэродрома и благополучно совершил посадку.

В те же дни на подступах к Ленинграду совершили воздушный таран еще два летчика-комсомольца – Жуков и Здоровцев.

9 июля 1941 года центральные газеты опубликовали Указ Президиума Верховного Совета СССР. Летчикам Харитонову, Жукову и Здоровцеву было присвоено звание Героя Советского Союза. Они стали первыми воинами на фронтах Великой Отечественной войны, удостоенными этого звания.

И с тех пор на протяжении многих лет считалось, что первый воздушный таран в дни Великой Отечественной войны был совершен летчиком Петром Харитоновым.

В 1954-1957 годах, занимаясь розысками защитников Брестской крепости, встречаясь с оставшимися в живых участниками этой героической обороны, я столкнулся с любопытной историей, которая дотоле оставалась неизвестной и не была внесена в хронику Великой Отечественной войны. Осенью 1954 года, когда я встретился с первым найденным мною защитником крепости, инженером Самвелом Матевосяном, живущим в столице Армении Ереване, он рассказал мне о воздушном бое, который происходил над Брестом в первый день войны, 22 июня 1941 года.

Это было около 10 часов утра, когда Брестская крепость уже вела тяжелый бой в полном окружении. Отбивая огнем атаки немецкой пехоты в крепостном дворе, Матевосян и его товарищи издали видели, что несколько наших истребителей – "чайки", как тогда их называли, ведут бой с группой "мессершмиттов". Численное превосходство было на стороне противника, но наши летчики сражались отчаянно и сбили два или три вражеских самолета. Этот короткий бой уже подходил к концу, как вдруг одна из наших машин, видимо израсходовав запас патронов в бою, устремилась навстречу атаковавшему ее "мессершмитту" и столкнулась с ним в воздухе. Охваченные пламенем, оба самолета пошли к земле и скрылись из виду.

По словам Матевосяна, подвиг неизвестного советского пилота глубоко взволновал тогда защитников Брестской крепости. Все они были уверены, что герой погиб во время своего тарана, и его отважный поступок придал им новые силы в их невероятно трудной и упорной борьбе.

Позднее, когда мне удалось разыскать многих других защитников Брестской крепости, некоторые из них тоже оказались очевидцами этого воздушного боя в первый день войны, и они полностью подтвердили мне историю, рассказанную Матевосяном

Итак, еще в первый день войны, даже в самые первые ее часы, над Брестом был совершен воздушный таран. Было бы крайне важно установить имя неизвестного летчика Но, признаюсь, тогда я думал, что сделать это окажется невозможным в тот первый день войны в районе Бреста шли очень тяжелые бои, противнику вскоре удалось продвинуться в глубь нашей территории, и казалось, что в таких условиях подвиг летчика вернее всего остался незамеченным и уж тем более вряд ли был зарегистрирован в документах.

К счастью, оказалось, что я ошибся.

Весной 1957 года, занятый теми же поисками защитников Брестской крепости, я совершил большую поездку по Советскому Союзу. Мне пришлось побывать более чем в двадцати областях Российской Федерации, Украины, Белоруссии, я встречался с живущими там участниками Брестской обороны, записывал их воспоминания. И буквально в каждом городе мне приходилось выступать то в воинской части, то в школе, то на заводе с рассказами об этой героической обороне.

В марте я попал в один из крупных городов Донбасса и был приглашен выступить перед коллективом известного в нашей стране авиационного училища. Это училище имеет славную историю, и среди его бывших питомцев насчитывается несколько десятков Героев Советского Союза.

В большом клубном зале собрались курсанты, преподаватели, командиры. Я рассказал им о событиях в Брестской крепости, о ее героях-защитниках и, между прочим, так как в зале сидели летчики, упомянул о первом воздушном таране, который совершил неизвестный пилот в районе Бреста. Я выразил сожаление, что, вероятно, имени этого летчика нам никогда не удастся узнать.

Сразу же по окончании вечера в клубном фойе ко мне подошел преподаватель училища майор Захарченко.

– А ведь вы ошибаетесь, – сказал он мне, улыбаясь. – Напрасно вы думаете, что фамилия летчика, который совершил таран над Брестом, никому не известна. Я, например, знаю эту фамилию.

Думаю, вы поймете, с каким нетерпением я стал тут же расспрашивать майора Захарченко.

Вот что он рассказал мне.

Накануне Великой Отечественной войны Захарченко, тогда еще в звании лейтенанта, служил в 123-м истребительном авиационном полку, который располагался на нескольких аэродромах близ Бреста и охранял воздушные границы в этом районе.

На рассвете 22 июня 1941 года летчики этого полка приняли бой против мощных воздушных сил врага.

– Около десяти часов утра, – рассказывал майор Захарченко, – на пятом или шестом вылете наших истребителей мы все стали свидетелями воздушного тарана. Один из наших летчиков – как мне помнится, это был командир эскадрильи майор Степанов – израсходовал в бою свои патроны и таранил "мессершмитт". Летчик при этом погиб, и мы похоронили его на нашем аэродроме.

Больше ничего майор Захарченко сообщить не мог. Но и этого мне было уже достаточно – свидетельство офицера давало мне надежную нить для поисков: номер полка, и когда я вернулся в Москву из этой поездки, я обратился в Генеральный Штаб к генерал-полковнику А. П. Покровскому с просьбой найти в военных архивах документы 123-го истребительного полка. Вскоре эти документы были найдены.

Выяснилось, что в архиве хранится боевая история части, составленная офицерами штаба полка. Там я нашел описание первых воздушных боев, которые вел полк в районе Бреста. И среди скупых, по-военному лаконичных фраз полковой истории я встретил сообщение о первом воздушном таране. Но при этом обнаружилось, что майор Захарченко в своем рассказе допустил две существенные ошибки – впрочем, тут нечему удивляться, если учесть, что он рассказывал мне о событиях спустя пятнадцать лет. Во-первых, воздушный таран над Брестом совершил не майор Степанов, а лейтенант Петр Рябцев. Во-вторых, сам герой при этом таранном ударе не погиб, а остался жив, выбросившись на парашюте из горящего самолета.

Вот что записано в истории 123-го истребительного авиационного полка о воздушном таране над Брестом:

"22.VI-41 г. 4 истребителя – капитан Мажаев, лейтенанты Жидов, Рябцев и Назаров – вступили в бой с 8 "Ме-109". Самолет лейтенанта Жидова был подбит и пошел на снижение. Три фашиста, видя легкую добычу, сверху стали атаковать его, но капитан Мажаев, прикрывая выход из боя лейтенанта Жидова, меткой пулеметной очередью сразил одного "мессершмитта", а второй фашист был подхвачен лейтенантом Жидовым и подожжен. В конце боя у лейтенанта Рябцева был израсходован весь боекомплект. Лейтенант Рябцев, не считаясь с опасностью для жизни, повел свой самолет на противника и таранным ударом заставил его обломками рухнуть на землю. В этом бою было сбито 3 фашистских истребителя при одной своей потере".

За этой первой записью в полковой истории следовали многие другие, и в них часто встречалось имя Рябцева. Как ни сухи и ни скудны были строки этой полковой хроники, все же они с уверенностью свидетельствовали, что Петр Рябцев стал одним из самых активных и отважных летчиков своей части.

В конце июня полк был отозван с фронта в Москву и получил на вооружение новые "ЯКи" (самолеты конструкции А. С. Яковлева). Затем эскадрильям этого полка поручили охранять воздушные подступы к Ленинграду, и Петр Рябцев вместе со своими товарищами оказался на аэродроме Едрово. Немецкие самолеты рвались к городу Ленина, в ленинградском небе шли непрерывные бои, и молодой летчик в эти дни принял участие в десятках жарких воздушных схваток,

Вот, например, как описывается в истории полка один из обычных боев того времени:

"В воздушных боях, проведенных при выполнении прикрытия ж.-д. узла Бологое, летчики группы уничтожили 19 немецких самолетов, свои потери при этом – 7 самолетов. Только 30 июля группа летчиков – лейтенанты Жидов, Рябцев, Сахно, Грозный, Фунтусов и др. – при отражении штурмового налета на аэродром базирования сбила 4 самолета "Ме-110" и один самолет "Хе-111". В момент налета 18 "Ме-110" на аэродром Едрово в самолетах дежурило звено лейтенанта Рябцева с летчиками Калабушкиным и Фунтусовым. Получив сигнал "Воздух!", дежурное звено моментально взлетело и с ходу в лоб врезалось в группу фашистских штурмовиков, с первой же атаки заставив их перейти в круговую оборону. Тем временем успела взлететь и подойти пятерка лейтенанта Жидова, и, соединившись со звеном Рябцева, группа завязала ожесточенный бой. Фашистским стервятникам некогда было и думать о штурмовке аэродрома. Они не успевали отражать крепкие удары наших славных истребителей и заполнять свои ряды, заметно редевшие от падавших и горевших "Ме-110". Отважная восьмерка мастерски провела этот воздушный бой, завершив его блестящей победой: 4 "Ме-110" и 1 "Хе-111" нашли себе могилу в районе Едрово. Наши потери только один самолет, летчик которого спасся с парашютом".

Но это была последняя запись в истории полка, где упоминалась фамилия Петра Рябцева. На следующий день, 31 июля 1941 года, отважный летчик погиб героической смертью в бою над своим аэродромом. По этому поводу в книге учета чрезвычайных происшествий 123-го истребительного авиаполка стояла только короткая запись: "Самолет "ЯК-1" э 1919, пилотируемый заместителем командира эскадрильи лейтенантом Рябцевым Петром Сергеевичем, сбит в воздушном бою в районе аэродрома Едрово. Самолет разбит. Летчик погиб".

Больше никаких сведений о герое-летчике в истории полка не было. Но зато там же, в военном архиве, удалось разыскать личное дело лейтенанта Петра Рябцева. Вот что я узнал из него.

Петр Сергеевич Рябцев родился в 1915 году в большой рабочей семье, которая жила в Донбассе.

Окончив семилетку, шестнадцатилетний комсомолец Петя Рябцев поступил в школу ФЗУ, а потом работал электромонтером. Когда комсомол призвал молодежь вступать в ряды Воздушного Флота, Петр Рябцев сразу же откликнулся на этот призыв. В 1934 году он становится курсантом авиационной школы и успешно заканчивает ее. В аттестациях и характеристиках, которые приложены к личному делу П. С. Рябцева, о нем говорится как о патриоте, хорошем товарище, инициативном, энергичном комсомольце, как о пилоте, хорошо овладевшем своей профессией. "Живой в работе, свое специальное дело любит и знает хорошо", записано в одной из таких кратких характеристик.

С 1938 года Петр Рябцев – кандидат, а с 1940 года – член ВКП(б).

Это были лишь скупые, по-анкетному казенные сведения, но уже из них передо мной вставал образ хорошего советского юноши, смелого защитника Родины в годы войны.

Летом 1957 года я коротко рассказал о лейтенанте Петре Рябцеве и о его подвиге в своей статье "Легенда, ставшая былью", которая была напечатана на страницах "Комсомольской правды". Я надеялся, что родные и друзья Петра Рябцева прочтут этот рассказ и помогут нам узнать больше о герое. Так и случилось.

В тот день, когда была опубликована моя статья, в редакцию "Комсомольской правды" позвонил главный инженер одной из крупных подмосковных строек Филипп Рябцев, родной брат Петра Рябцева. А еще через две недели в той же газете появилась его статья. Это был рассказ о замечательной рабочей семье Рябцевых, вырастившей целое поколение молодых тружеников и воинов.

Глава этой семьи Сергей Константинович Рябцев шестьдесят лет подряд проработал кузнецом в Донбассе. Он умер совсем незадолго до того, как я начал искать следы его героически погибшего сына. А мать Петра Рябцева Ирина Игнатьевна жива до сих пор. Женщина, родившая десять и вырастившая девять сыновей, она награждена орденом "Материнская слава" 1-й степени и живет сейчас в донбасском городе Красный Луч вместе со своими старшими детьми.

Сергей Рябцев начал свой трудовой путь задолго до революции. Дружба с передовыми рабочими-большевиками привела его на дорогу революционной борьбы. Несколько раз он смело выступал перед хозяевами как защитник прав рабочих и пользовался любовью и уважением своих товарищей. В 1917 году, как только в Донбасс пришла советская власть, Сергей Константинович Рябцев был избран первым председателем заводского комитета профсоюзов. А в 1924 году, когда рабочие Донбасса посылали в Москву делегацию на похороны В. И. Ленина, С. К. Рябцев стал одним из их делегатов.

Человек, прошедший суровую жизненную школу, старый кузнец воспитал своих детей в духе лучших рабочих традиций, прививая им любовь к труду, преданность Родине и партии. Дружно жила эта большая семья.

До революции Рябцевы занимали маленькую квартиру – две комнаты, причем одна была отведена сыновьям. Все девять мальчиков спали на нарах, которые сколотил им отец. В доме была заведена строгая дисциплина, и отец внимательно следил за поведением сыновей. Например, уходя из дому, каждый из братьев – в том числе и взрослые – обязан был говорить, куда и на сколько времени он идет. Дома у всех были свои обязанности по хозяйству: стирка белья, мытье полов, заготовка дров, которые мальчики неукоснительно и добросовестно выполняли, разгружая от работы мать.

После революции завод предоставил Рябцевым четырехкомнатную просторную квартиру. Жить семье стало легче. Старшие сыновья работали на том же заводе, где трудился их отец, младшие учились. И была в семье Рябцевых одна славная традиция: когда кому-нибудь из сыновей исполнялось шестнадцать лет и он заканчивал школу, отец покупал ему новый картуз и приводил к себе на завод. "Проработай три года, получи рабочую закваску, а потом самостоятельно решай свою судьбу. Ошибки не сделаешь", – говорил он.

И все девять сыновей прошли эту рабочую школу на заводе.

Трое братьев Рябцевых погибли в годы Великой Отечественной войны, защищая Родину. Федор был директором одного из ленинградских заводов и пал смертью храбрых в 1941 году под Можайском. Алексей, рядовой солдат-зенитчик, был убит под Гродно, а Петр погиб, охраняя воздушные подступы к Ленинграду.

Два старших брата Рябцевы – Иван и Владимир – проработали всю жизнь на том же заводе, где шестьдесят лет трудился их отец, и сейчас уже вышли на пенсию. Павел до сих пор работает там же токарем. Два брата – Александр и Виктор – были офицерами Советской Армии.

Филипп Сергеевич Рябцев вспоминал в своей статье, как в начале июля 1941 года он однажды вечером, вернувшись со службы домой, нашел под дверью небольшую записку от своего брата Петра. На клочке бумаги было второпях набросано: "Дорогой братишка, был проездом. Жаль, что не застал, времени в обрез, еду получать новую машину. Я уже чокнулся в небе с одним гитлеровским молодчиком. Вогнал его, подлеца, в землю. Ну, бывай здоров. Крепко обнимаю тебя, твою жинку и сына. Петро".

"Чокнулся" – это и было беглое упоминание о воздушном таране над Брестом.

Два месяца спустя Филипп Рябцев получил сообщение о гибели брата. Эту печальную весть получили также в Донбассе в семье Рябцевых, и тогда самый младший из братьев, Виктор, подал заявление в летную школу, стремясь занять место Петра в боевом строю.

Вот что писал в те дни Виктор Рябцев своему брату Филиппу: "Здравствуй, братан! Зубы сжимаются от злости, когда думаешь о том, что троих наших братьев уже нет в живых. Сволочь Гитлер протянул свою кровавую лапу к нашей стране. Он хочет отнять у нас свободу, хочет задушить нашу советскую власть, хочет потопить в крови то, за что боролись наши отцы, чем жили мы все эти двадцать четыре года. Не бывать этому! Всех Рябцевых не убьешь! Я подал заявление в летную школу, буду мстить фашистским стервятникам за Петра, за нашу Родину-мать!" Желание Виктора Рябцева было удовлетворено. Он окончил летную школу и потом сражался на фронтах Великой Отечественной войны. На его личном боевом счету было больше десяти сбитых фашистских самолетов. После войны Виктор Рябцев остался служить в авиации и летал на новейших реактивных машинах. Только недавно он вышел в отставку.

После опубликования моей статьи в "Комсомольской правде" и после того, как в январе 1958 года я выступил по Всесоюзному радио с рассказом о воздушном таране над Брестом, я получил несколько десятков писем. Мне писали родные Петра Рябцева, его друзья и боевые товарищи и просто радиослушатели и читатели, которые выражали свое восхищение подвигом летчика. Взволнованное письмо, полное и материнской боли и гордости за своего сына, прислала мне семидесятичетырехлетняя мать Петра – Ирина Игнатьевна. Она приложила к своему письму сохранившуюся у нее фотографию, которую Петр прислал ей еще в 1934 году, когда он учился в школе пилотов. На фотографии изображен молоденький курсант с еще совсем мальчишеским, открытым и смелым лицом, со значком "Ворошиловского стрелка" на груди. А на обороте этого фото я прочел уже выцветшую надпись: "Родным, папе, маме и братьям, от Петра Рябцева". И внизу короткая приписка; "Мама! Крепитесь, не горюйте!"

Очень интересное письмо я получил из города Энгельса от жены Петра Рябцева Ольги Давыдовны. Только тогда я узнал, что Петр Сергеевич Рябцев, оказывается, был женат и имел сына Валерия, которому перед войной исполнилось два года и три месяца. Жена и сын жили вместе с Петром Сергеевичем в городке летчиков близ города Кобрина Брестской области и в первый день войны вместе с семьями офицеров были эвакуированы в Башкирскую АССР. Там Ольге Давыдовне вручили извещение о гибели ее мужа. Семья Петра Рябцева получала пенсию от государства, и когда в 1957 году Валерию Рябцеву исполнилось 18 лет, он поступил в авиационное техническое училище, которое закончил несколько лет тому назад и сейчас служит в армии. Он бережно хранит газетные статьи, посвященные подвигу Петра Рябцева, и образ героя-отца навсегда остается для этого молодого человека примерам ясной и героической жизни.

С удивительной теплотой и сердечностью вспоминают о Петре Рябцеве в письмах друзья его детства и юности: З. Кошелева, Нина Григорьева из Луганской области, инженер Иван Селиверстов из города Котовска близ Тамбова. Они пишут, что это был полный энергии, необычайно жизнерадостный юноша, хороший, веселый и преданный друг, но вместе с тем простой советский паренек, видом не выделявшийся среди своих сверстников. Об этом говорит З. Кошелева, которая училась вместе с Рябцевым в школе на протяжении семи лет":

"Это письмо я пишу Вам не потому, что я могу сообщить о Петре Рябцеве что-нибудь такое, что выделяли бы его тогда среди нас, как будущего героя. Нет! В моих воспоминаниях это обыкновенный хороший парень, который весь до конца раскрылся только в час грозных испытаний, как это случилось со многими юношами нашей страны. Но мне теперь хорошо понятно, как незаметно могут вырастать у нас настоящие герои.

Поселок наш был очень небольшим, таким, когда знаешь по имени не только взрослых, но и всех детей. Семья Рябцевых, большая и дружная, также жила у всех на виду, и это была такая семья, о которой ничего плохого никогда не скажешь. Наши юность и детство с 1925 по 1935 год проходили в то время, когда еще каждый особенно ценил то, что ему досталось после революции. Рябцевы помнили еще свою тесную квартиру с нарами. В нашей семье – нас было пятеро детей – при аварии погиб отец, и завком взял на себя заботу о нас. Мы хорошо учились, а свободное время проводили в драмкружке. В нашем поселке был только один клуб, и я помню, что вся семья Рябцевых принимала участие в драмкружке, даже сам отец Рябцев".

С таким же уважением говорят о семье Рябцевых в своем письме, присланном в редакцию "Комсомольской правды", секретарь парторганизации завода тов. Тищенко и секретарь заводского комитета комсомола тов. Дьяченко. Они пишут, что заводской коллектив с гордостью узнал о подвиге своего воспитанника – летчика Петра Рябцева, и поднимают вопрос о том, чтобы соорудить бюст героя в заводском поселке.

Много интересного сообщают о герое его боевые соратники. "Петр Рябцев это мой друг и товарищ, – пишет бывший летчик, а сейчас инженер комбината "Тулауголь" П. Жуков. – Вместе с ним я учился в школе пилотов, и два с половиной года рядом спали, а потом служили в одной части до 22 июня 1941 года. Многие годы после войны я скорбел о его гибели и в то же время гордился его подвигом". Прежний сослуживец Рябцева подполковник запаса и пенсионер из города Сочи Герасим Давыдов пишет: "Рябцев – это человек исключительно большой энергии и силы воли, и меня не удивило, что он пошел на таран. Он и в мирной обстановке был таким же горячим, его часто приходилось сдерживать, и всегда он был честным и до конца преданным Родине". "Это было в характере Рябцева, – вторит ему другой сослуживец героя, Кирилл Кетов из города Кирова. – Он был всегда смелым, задорным и веселым летчиком, и он не мог уйти от врага, пока не расквитается с ним до конца".

Бывший командир звена 123-го истребительного авиаполка, а сейчас подполковник Зубков из города Читы пишет: "О таране лейтенанта Рябцева я узнал в тот же день, когда он совершил его, от своих летчиков. Это был смелый прием боя. Мы тогда еще обсуждали в кругу летчиков, как лучше, удобнее повторить таран Рябцева. Впоследствии летчик моего звена Силантьев выполнил таран, но погиб сам. Лейтенант Рябцев был хорошим товарищем, горячим, бесстрашным летчиком. Во время штурмовки немецкими истребителями аэродрома Едрово он, пренебрегая опасностью, произвел взлет. На высоте 30 метров он был сбит".

"Я хорошо знал Петра Рябцева, – сообщает москвич генерал-майор авиации Максим Скляров, – по совместной учебе в школе военных пилотов и по совместной службе в одном полку и в одной эскадрилье. Кроме того, мы, находясь с ним в одной дивизии, но в разных полках неподалеку от Бреста, одновременно начали отражать налеты авиации противника. По сложившимся обстоятельствам я не мог видеть момент тарана фашистского самолета Петром Рябцевым, так как я к этому времени уже получил ранение в бою. Но после тарана мы с Петей Рябцевым в тот же день встретились в городе Пружанах, поделились впечатлениями о первых боевых вылетах, и тогда он мне рассказал и о своем таране. Кстати, Петя Рябцев во время спуска на парашюте после тарана был легко ранен пулей фашистского истребителя. Он, будучи по натуре жизнерадостным и очень веселым человеком, очень долго "восхищался" этим ранением, так как фашистская пуля, пройдя касательно, срезала ему на ноге "любимую мозоль".

А вот что рассказывает бывший авиатехник 123-го истребительного полка В. Графский из города Воронежа:

"О своем таране в первый день войны Петр рассказал мне случайно, незадолго до своей гибели.

Однажды близ аэродрома Едрово мы с ним видели воздушный бой. Два "И-16" ("ишаки", как их тогда называли) атаковали двух "Ме-109". Стоящий рядом со мной Петр Сергеевич оживленно жестикулировал и кричал: "Руби гаду хвост! Хвост руби!" Я заметил ему: "Учить со стороны легче, чем самому рубить",

На это Петр Сергеевич, глядя мне прямо в глаза, стал весело рассказывать:

"Ты знаешь, 22 июня мне удалось таранить "Ме-109". Больше выхода не было – боеприпасы все кончились. Конечно, опасность была велика, но это я потом осознал. А тогда некогда было думать о себе – был поглощен одним стремлением: скорее уничтожить врага.

Это желание так овладело мной, что я даже плохо рассчитал свой удар, и нос моей "чайки" врезался с силой в "Ме-109". Поспешил – можно было легче таранить.

Меня так тряхнуло, что я потерял горизонт, а когда очнулся, то кабину лизали языки пламени, а земля-матушка была так близко, что, опоздай я на секунду оставить кабину, парашют не спас бы меня. Но я все-таки приземлился благополучно невдалеке от догоравшего "Ме-109".

Но, конечно, самыми интересными были для меня свидетельства участников того самого боя, во время которого Петр Сергеевич Рябцев совершил свой воздушный таран, Вот, например, что написано в письме, полученном мной из Ленинграда:

"Вам пишет офицер запаса гвардии полковник Мажаев Николай Павлович, тот капитан Мажаев, который 22.VI-41 года вместе с летчиками лейтенантами Жидовым, Рябцевым и Назаровым вел описанный Вами бой.

Динамика боя – если мне не изменяет память – описана правильно. В этом неравном бою, когда у нас на исходе были боеприпасы, встала необходимость выйти из боя. Лейтенант Петр Рябцев, уже не имея патронов, совершает таран и этим приводит в смятение группу вражеских самолетов – они выходят из боя. Сам Петр Рябцев покинул самолет и благополучно приземлился, воспользовавшись парашютом. Таран Петра Рябцева – не случайное столкновение, как это иногда имело место в дни войны, не результат безвыходности положения, а сознательный, расчетливый, смелый и связанный с определенным риском маневр бойца во имя победы.

Жаль Петра Рябцева, что рано погиб, а еще больше жаль, что забыли о нем.

Петр Рябцев погиб 31 июля 1941 года при взлете в момент штурмового налета большой группы самолетов "Ме-110" на наш аэродром.

Упал П. Рябцев в двухстах метрах от наблюдательного пункта штаба дивизии, в кустарник. Искали его два-три дня, и когда случайно обнаружили с воздуха, то оказалось, что самолет был перевернут, шасси не убраны (он их) очевидно, не успел убрать, в районе бронеспинки и фонаря осколочные пробоины – очевидно, он был поражен осколками в голову".

А вот как описывает памятный бой 22 июня 1941 года другой его участник, бывший лейтенант, а ныне полковник, Герой Советского Союза Георгий Жидов. Он описал его в своей статье на страницах "Советской авиации" 17 июля 1957 года:

"...Стояла ясная погода. Между девятью и десятью часами утра вражеские самолеты начали бомбить штаб одного нашего соединения, расположенного недалеко от аэродрома. Фашистских бомбардировщиков прикрывала группа истребителей.

Мы вылетели звеном: капитан Мажаев, лейтенанты Рябцев, Назаров и я. На высоте примерно 500 метров нам встретилась группа самолетов противника "Ме-109".

Завязался напряженный бой. Атака следовала за атакой.

Наши летчики старались держаться вместе, чтобы можно было прикрывать друг друга. Бой продолжался 8-10 минут. Встретив упорное сопротивление советских летчиков, гитлеровцы решили пойти на хитрость. Четыре самолета "Ме-109" вошли в глубокий вираж, а четыре продолжали с нами бой. Кроме того, "Хе-113" атаковали нас сверху.

Создалось очень трудное положение. Я пошел в атаку на врага, а меня, в свою очередь, преследовал "мессер". Капитан Мажаев взял его под обстрел. Одновременно фашистские "Ме-109", ранее вышедшие из боя и набравшие вновь высоту, стремились атаковать Мажаева. Наперерез врагу ринулся лейтенант Рябцев. В пылу боя Петр израсходовал и боекомплект, а преградить путь к самолету Мажаева надо было во что бы то ни стало.

Вот тут-то и созрело у отважного летчика решение – таранить ведущий истребитель врага. Резко развернув свою "чайку", Рябцев пошел на сближение с противником.

Видно, фашист не хочет уступать. Но его нервы не выдерживают: гитлеровец накреняет самолет и пытается уйти вниз. Но поздно! Рябцев своим самолетом ударил по вражеской машине. И тут же истребители, немецкий и наш, пошли к земле. Вскоре в воздухе появилось белое пятнышко – парашют. Мы, занятые боем, не смогли определить, кто спускался на нем. Как потом стало известно, парашют раскрылся у Рябцева, а гитлеровец врезался в землю вместе со своим самолетом.

...Хорошо помню я и раннее утро 31 июля 1941 года. На небе ни облачка, тишина. Техники и механики осматривали самолеты. Летчики расположились неподалеку в густом кустарнике, вели разговоры о ходе военных действий.

И вдруг мы услышали шум моторов немецких самолетов: на малой высоте к аэродрому подкралась группа "Ме-110". Наши летчики бросились к машинам. Мгновенно надел парашют и лейтенант Рябцев.

Вот летчик уже запустил мотор, взлетел. Фашисты сразу заметили его самолет и ринулись за ним. Рябцева атаковали с разных направлений сразу три самолета противника. В этой неравной схватке Петр пал смертью храбрых.

Имя его, боевого и мужественного сокола, живет в наших сердцах. В полку, где прошел свой боевой путь Петр Рябцев, выросла целая плеяда замечательных летчиков. На примерах их героических дел так же как и на примере подвига Петра Рябцева, ныне воспитываются советские летчики, готовя себя к защите нашего Отечества от посягательств империалистических разбойников".

Итак, не могло быть никаких сомнений в достоверности воздушного тарана над Брестом, который был совершен в первый день войны между девятью и десятью часами утра. Этот подвиг был документально закреплен в истории 123-го истребительного авиационного полка и подтвержден многочисленными очевидцами и участниками воздушного боя, волнующая легенда, которую рассказали мне несколько лет тому назад защитники Брестской крепости, теперь превратилась в быль, в героический подвиг донбасского паренька Петра Рябцева.

И когда я писал об этом подвиге на страницах "Комсомольской правды", я, конечно, думал, что таран, совершенный Рябцевым над Брестом, был самым первым воздушным тараном Великой Отечественной войны. И вдруг обнаружилось, что я ошибался. Письма читателей и радиослушателей принесли мне совершенно неожиданные известия. Боевая история нашей авиации, оказалась еще более удивительной и славной, чем я предполагал.

Вот что сообщил мне в своем письме слесарь из Москвы Федор Ильин:

"Это произошло между городами Белосток и Ломжа,– писал он. – Есть там польское местечко Выгода. Вот там я и видел своими глазами этот случай. Рано утром 22 июня гитлеровцы обстреливали деревни и военные объекты из орудий. Кругом поднялись пожары, люди бегали в панике, не зная, куда податься, откуда идут фашисты. И тогда в небе стали кружить два "мессера". Они царили в воздухе. Вдруг появился советский самолет. Это был "У-2". Завязался бой. Фашисты играли с нашим самолетом, как кошка с мышью, но игра, как оказалось, была с огнем. Первый фашист, думая позабавиться над "У-2", подлетел к нему, но наш летчик, видимо, того и ждал. Он дал очередь, и после первых его выстрелов "мессер" задымил и пошел к земле. Другой немецкий летчик решил отомстить советскому летчику. Завязался поединок. Несколько раз наш летчик опускался низко к земле, делал какие-то странные виражи. Он даже не стрелял. Но, улучив удобный момент, "У-2" как-то прямо, вертикально пошел вверх, наперерез фашисту. Тот даже не ожидал этого, не успел повернуть, и произошло столкновение. "У-2" потерял хвост и обломками рухнул наземь, а фашист сделал вираж, перевернулся, долетел до леса и упал. Долго обломки отважного "У-2" горели около нашего дома, долго еще рвались в огне боеприпасы. Но когда все утихло, мы, мальчишки, побежали к самолету. Тело летчика лежало обугленное в груде обломков самолета. Пришли взрослые, вытащили его и тут же, недалеко от самолета, похоронили. Документы все сгорели, и так этот летчик остался неизвестным".

Значит, в это первое утро войны, видимо, где-то между пятью и шестью часами утра, то есть раньше Петра Рябцева, близ города Белостока неизвестный советский летчик на самолете "У-2" совершил воздушный таран. Приоритет оказывался за ним, и я решил, что именно этот таран был первым в Великой Отечественной войне.. И вдруг я получил еще одно письмо.

Три летчика-комсомольца – А. Загоруйко, В. Кабак и Ю. Малецкий сообщили мне следующее:

"Очевидно, до сих пор нашему народу неизвестен подвиг летчика младшего лейтенанта Леонида Бутелина. Об этом подвиге мы узнали лишь тогда, когда прибыли после окончания военного училища в полк, в котором служил и сражался офицер Леонид Бутелин. Знакомя нас, молодых летчиков, с историей полка, Герой Советского Союза майор Нагорный рассказал нам, что 22 июня 1941 года в 5 час. 15 мин. утра, при отражении налета фашистской авиации, командир звена младший лейтенант Леонид Бутелин на самолете "чайка" протаранил на малой высоте фашистский бомбардировщик "Ю-88".

Потом я получил письмо от бывшего сержанта 12-го истребительного авиаполка Алексея Шанина, который живет сейчас в Волгоградской области. Он писал мне:

"Мне думается, можно утверждать, что первым героем, совершившим первый воздушный таран в первые часы Великой Отечественной войны, был летчик-истребитель Леонид Бутелин,

Вот как это было.

Летчик-истребитель младший лейтенант Леонид Бутелин в 1941 году служил в 12-м истребительном авиационном полку, который базировался на аэродроме Боушев, примерно в 30 км от границы, в районе города Станислав на Западной Украине.

22 июня 1941 года наш аэродром подвергся нападению со стороны фашистов буквально в первые минуты Отечественной войны.

В первый свой боевой вылет Леонид Бутелин на глазах у всего полка (воздушный бой происходил не далее чем в 500 метрах от аэродрома) на самолете "И-16", очевидно израсходовав весь боекомплект и видя, что враг (самолет "Ю-88") уходит, направил свою машину на противника и врезался в него на высоте примерно 200 метров. Самолет противника, объятый пламенем, вместе со всем экипажем глубоко врезался в землю. Неподалеку от него упал краснозвездный истребитель "И-16", похоронивший под своими обломками героя первого воздушного тарана Великой Отечественной войны Леонида Бутелина".

Позднее другие советские журналисты, которые, как и я, занимаются поисками неизвестных героев Великой Отечественной войны, разыскали родных Леонида Бутелина, его бывших боевых товарищей, уточнили обстоятельства его подвига и рассказали о нем на страницах газет.

Леонид Георгиевич Бутелин родился в 1919 году в местечке Родня, неподалеку от белорусского городка Климовичи. Его отец был рабочим-металлистом. Как и все его сверстники в то время, Леонид Бутелин увлекался подвигами героев гражданской войны, взволнованно следил за ходом войны в Испании и рвался туда добровольцем, но был слишком молод для этого. Позднее он поступил в летную школу, окончил ее и, как уже говорилось, служил в 12-м истребительном авиаполку в районе города Станислава. Обстоятельства его подвига описаны совершенно точно бывшим сержантом этого полка Алексеем Шаниным.

Однако Алексей Шанин ошибается в одном, подобно тому как я ошибался в случае с Петром Рябцевым. Таран, совершенный Леонидом Бутелиным, также не был первым тараном Великой Отечественной войны.

Два бывших летчика – подполковник в отставке Андрюковский из города Ярославля и полковник запаса Молодов из Киева – сообщают мне, что в первый час войны в районе города Дубно над аэродромом Млынов на Западной Украине совершил воздушный таран летчик 46-го истребительного авиационного полка старший лейтенант Иван Иванович Иванов. Несколько позже мне написал из города Херсона комсомолец Корчевный, который приложил к этому письму номер газеты "Правда Украины" за 17 ноября 1957 года. В газете напечатаны материалы, относящиеся к подвигу летчика Ивана Ивановича Иванова. Редакция опубликовала письмо, которое прислал ей гвардии майор Нарваткин. Вот что пишет он в газету:

"Дорогие товарищи!

В газете "Правда Украины" 29 июня текущего года был перепечатан отрывок из очерка С. Смирнова, озаглавленный "Первый воздушный таран". В нем говорится, что 22 июня 1941 года около 10 часов утра лейтенантом П. С. Рябцевым совершен первый в Великой Отечественной войне воздушный таран. Каждый из советских патриотов преклоняется перед мужеством летчика Рябцева, как и других защитников Бреста. Слава им!

Дорогие товарищи! В тот же день 22 нюня, но на несколько часов раньше, воздушный таран был совершен в небе Украины. По-видимому, он и был первым воздушным тараном в Великой Отечественной войне. Я пишу об этом без какой-либо мысли о том, чтобы умалить заслуженную победу бессмертного сокола Рябцева. Сообщаемое мною вам показывает, как богаты героями Советская Армия, наш народ.

Вместе с письмом посылаю вам документ – один лист из истории полка, в оформлении которой я принимал участие. Из него видно, что уже через 25 минут после нападения врага летчики истребительного полка поднялись по боевой тревоге, и командир звена старший лейтенант Иван Иванович Иванов совершил воздушный таран. За этот подвиг И. И. Иванову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Препровождаемый документ прошу сфотографировать, опубликовать в вашей газете и передать в один из музеев города Киева, так как таран был совершен на Украине".

Газета выполнила просьбу гвардии майора Нарваткина и напечатала фотографию с этого листа из истории 46-го истребительного авиационного полка. Я цитирую эту страницу дословно:

"22 июня 1941 года тысячи бомбардировщиков с черной свастикой на крыльях обрушились на мирные города нашей Родины. Вспыхнуло зарево войны.

С одного из пограничных аэродромов Западной Украины наперерез врагу вылетело звено наших истребителей под командованием старшего лейтенанта Иванова. Было 4 часа 25 минут утра. Советские летчики впервые встретились с немецкими бомбовозами. Завязался бой. У Иванова скоро кончились боеприпасы, а противник все еще продолжал идти к цели. Иванов принял твердое решение не пропустить врага.

Пристроившись в хвост одному из бомбардировщиков, "И-16" пошел на сближение. Расстояние между советским "ястребком" и немецким "Хе-111" сокращалось с каждой секундой. Какое-то мгновение – и в воздухе раздался треск. Винтом своего самолета Иванов обрубил хвост фашистскому стервятнику. Потеряв управление вражеский бомбардировщик перешел в беспорядочное падение, погиб и Иванов – низкая высота, на которой он совершил таран, не позволила ему выброситься на парашюте...

Горячо любил свою Родину русский летчик Иван Иванович Иванов, и за счастье ее он не пожалел отдать свою жизнь. Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 2 августа 1941 года старшему лейтенанту Иванову Ивану Ивановичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза".

Рядом с этими документами в газете напечатана статья о герое-летчике. Иван Иванович Иванов родился в 1909 году в деревне Чижово Щелковского района Московской области. Там он окончил школу, а потом, с 1931 года, непрерывно служил в армии. В 1934 году он кончает Одесскую военно-авиационную школу пилотов, кстати, ту самую школу, которую окончил и Леонид Бутелин.

Вот как описывает обстоятельства этого подвига бывший сослуживец Иванова, гвардии подполковник технической службы А. Г. Больнов:

"С 21 на 22 июня 1941 года звено из трех истребителей – Иван Иванов, Иван Сегедин, фамилию третьего летчика не помню – дежурило на самолетах "И-16". Как всегда под воскресенье, часть офицеров была отпущена и уехала на зимние квартиры, в том числе и я.

На рассвете 22 июня была объявлена боевая тревога, сбор у дежурного по гарнизону. Прибежали я, инженер Макаров и майор Белич. Мы втроем сели на первую следовавшую в лагерь машину и поехали. При выезде из города мы заметили взрывы, услыхали стрельбу в воздухе и одновременно увидели идущую на малой высоте пятерку самолетов "хейнкель-111". На нее сверху пикировало звено истребителей, ведущих огонь. "Хейнкели" вели ответный огонь. После атаки ведомая пара истребителей отвалила и ушла на свой аэродром, а ведущий – это был Иван Иванов – продолжал преследовать противника. Перевалив через гору, мы вновь увидели фашистский бомбардировщик. В то же мгновение сзади него, чуть сверху, показался истребитель и тут же врезался в него.

Израсходовав все патроны, Иван Иванович Иванов, исполняя долг патриота, пошел на таран и погиб смертью героя. Так 22 июня 1941 года был совершен первый воздушный таран в Великой Отечественной войне недалеко от того места, где в 1914 году знаменитый русский летчик Петр Нестеров впервые в истории авиации применил в бою воздушный таран. Знаменательное совпадение!"

Итак, новое имя – Иван Иванович Иванов! Но был ли этот таран самым первым тараном в Великой Отечественной войне? Я не могу этого утверждать с определенностью – мне мешают сделать это два других письма моих читателей, хранящихся сейчас у меня. Вот первое из них:

"Накануне войны я служил в воинской части в городе Ломжа на западной границе. В памятное утро 22 июня 1941 года я стоял на посту охраны у въезда в лагерь, где располагалась наша часть. Лагерь этот находился недалеко от города в лесу. Вскоре после 4 часов утра над железнодорожным мостом, который находится в черте города, завязался жаркий воздушный бой. После бесчисленных боевых заходов один советский истребитель смело пошел на сближение с вражеским самолетом.

Мгновение – и в воздухе произошел взрыв. Оба самолета, окутанные клубами дыма, стали падать. Над местом их падения другой советский истребитель сделал прощальный круг и исчез из виду. Таким образом, я, очевидно, являюсь одним из свидетелей первого воздушного тарана в первый час Великой Отечественной войны. Очень жаль, что имя отважного советского летчика неизвестно. Будем надеяться, что и этот вопрос будет решен.

Плешков Иван Михайлович – бывший артиллерист регулярных войск, ныне учитель сельской школы. Село Бородиновка Варнинского района Челябинской области".

А вслед за этим письмом в мой адрес пришло другое, подписанное группой офицеров: старшим лейтенантом Львовым, гвардии лейтенантом Сосновым, гвардии майором Бабецем, гвардии старшим лейтенантом Копцевым, гвардии полковником Королем. Вот что в нем написано:

"На страницах газет опубликована статья С. С. Смирнова "Таран над Брестом". С особым вниманием прочел я ее волнующие строки о самоотверженном подвиге летчика-истребителя 123-го истребительного авиационного полка лейтенанта Рябцева, – пишет главный автор этого письма – старший лейтенант Львов. – Незадолго перед выходом этой статьи я работал над историей нашего бывшего 124-го истребительного полка. Перечитывая архивы, исторические формуляры, я случайно встретил и историю 123-го истребительного полка. Таким образом, я ознакомился с историями двух полков, которые прошли почти одинаковый боевой путь, начав его на границе Западной Белоруссии, затем защищали столицу нашей Родины – Москву и сражались над осажденным Ленинградом. С душевным трепетом и благоговением перечитываешь пожелтевшие страницы боевых летописей этих славных полков. Повествуется здесь и о подвиге лейтенанта Рябцева, который 22 июня 1941 года, в 10 часов утра, таранил вражеский самолет над Брестом, как это утверждали очевидцы Самвел Матевосян и майор Захарченко. Они утверждают также, что это был первый таран в истории Великой Отечественной войны. Но, знакомясь с историческими материалами 124-го истребительного авиационного полка, можно установить, что первый таран в истории Великой Отечественной войны был произведен не лейтенантом Рябцевым под Брестом, а летчиком 124-го истребительного полка младшим лейтенантом Кокоревым в пять часов утра в районе Замбров. Вот запись из истории 124-го полка, который перед войной располагался на аэродромах Высоко-Мазовецк, Ломжа близ города Белосток:

"22. VI-41 г. в 4 часа 20 мин. немецкие захватчики произвели свой первый бандитский налет на аэродром. В первом воздушном бою были сбиты вражеские самолеты: один – заместителем командира полка капитаном Кругловым, и второй "Ме-110" таранен командиром звена младшим лейтенантом Кокоревым. Это был первый таран Великой Отечественной войны, произведенный летчиком 124-го полка младшим лейтенантом Кокоревым в пять часов утра 22.VI-41 года в районе Замбров. Героический поступок Кокорева показал, что, несмотря на попытку германских воздушных пиратов сломить боевой дух советских соколов, бандиты, воспитанные Гитлером, жестоко просчитались. Когда у Кокорева отказали пулеметы, а враг пытался уйти, Кокорев горел одним желанием – не дать удрать врагу безнаказанно. На своем самолете он врезался в хвост "Ме-110" и вогнал его в землю".

Наши ветераны полка, – продолжает старший лейтенант Львов, – майор Бабец, прошедший весь боевой путь с момента создания полка, майор Сосновский, старший лейтенант Копцев отлично помнят этого внешне незаметного, спокойного летчика, командира звена младшего лейтенанта Кокорева.

После тарана Кокорев сумел приземлиться на лесную полянку. Самолет был разбит, он поджег его и, ориентируясь по карте, пошел на ближайшую дорогу. В этот же день он вернулся на аэродром верхом на лошади, как не без улыбки вспоминают очевидцы. За этот таран он был награжден орденом Красного Знамени. Затем Кокорев сражается под Тулой, на дальних подступах к Москве. После этого полк перебазируется на Ленинградский фронт. За доблесть и самоотверженность Кокорев был принят в члены ВКП(б) с сокращенным кандидатским стажем. В боях за Ленинград младший лейтенант Кокорев погиб 12 октября 1941 года в воздушном бою над вражеским аэродромом Сиверская.

Таким образом, сопоставляя воспоминания очевидцев и данные исторического материала 124-го и 123-го полков, легко установить, что первый таран был произведен военным летчиком 124-го ИАП, командиром звена младшим лейтенантом Кокоревым Дмитрием Васильевичем.

Думаю, что И. М. Плешков и старший лейтенант Львов со своими товарищами сообщают мне об одном и том же случае. Судя по всему, бывший артиллерист И. М. Плешков был свидетелем тарана, совершенного младшим лейтенантом Д. В. Кокоревым.

Вот к каким неожиданным результатам привели меня поиски следов неизвестного летчика, таранившего около десяти часов утра над Брестом вражеский самолет. Словно разматывался сказочный клубок – так развертывалась передо мною героическая история нашей авиации в первые часы Великой Отечественной войны. Петр Рябцев, совершивший свой таран между девятью и десятью часами утра. Неизвестный советский летчик, в шесть часов утра таранивший "мессершмитт" в районе местечка Выгода на маленьком самолете "У-2". Младший лейтенант Леонид Бутелин, совершивший свой подвиг в пять часов пятнадцать минут утра. И, наконец, два летчика – Иван Иванов и Дмитрий Кокорев, которые совершили воздушный таран около пяти часов утра.

Но кто же все-таки совершил первый таран в Великой Отечественной войне, спросит читатель: Иванов или Кокорев? Думаю, что установить это со всей точностью будет просто невозможно. Да и важно ли это в конце концов?

Пусть все эти имена: Дмитрия Кокорева и Ивана Иванова, Леонида Бутелина и Петра Рябцева – будут отныне и навсегда вписаны в боевую историю нашей авиации, и Родина воздаст должное памяти отважных летчиков, славных продолжателей знаменитого русского сокола Петра Нестерова, которые грудью прикрыли небо Родины в грозный час войны.

 

ЗАГАДКА ДАЛЁКОЙ МОГИЛЫ

 

Эта история началась вдали от нашей Родины, в горах Лигурии, под синим небом солнечной Италии. Здесь, как и в других странах Европы, в годы второй мировой войны за освобождение Италии от фашизма бок о бок с ее гражданами сражались тысячи наших соотечественников, и свобода этой прекрасной земли омыта кровью советских героев.

Лигурия – одна из крупных провинций на севере Италии, ее столицей является Генуя. Белый город, раскинувшийся по склонам гор над синей подковой средиземноморского залива, Генуя – это важный европейский порт, и у ее молов и пристаней день и ночь швартуются суда под всеми флагами мира, а в узких крутых припортовых улочках всегда звучит речь на всех языках земли. Генуя большой промышленный центр с огромными заводами и судостроительными верфями, город многочисленного и боевого рабочего класса. Поэтому она издавна была известна в Италии своими свободолюбивыми традициями, генуэзцы не раз самоотверженно поднимались на борьбу за права трудящихся, не только принося порой в этой борьбе тяжелые жертвы, но и одерживая славные победы.

Вероятно, читатель еще помнит бурные события, которые разыгрались в этом городе в июне-июле 1960 года, когда неофашистская партия "Итальянское социальное движение" решила созвать здесь свой съезд. Гордая Генуя справедливо восприняла это как оскорбление своего достоинства и памяти своих героев. Многие тысячи демонстрантов вышли на улицы города. И хотя полиция применила против демонстрантов бомбы и слезоточивые газы, провокация не сломила боевого духа генуэзцев. Они продолжали борьбу, и эта борьба была поддержана трудящимися других городов Италии. В конце концов неофашистам пришлось отменить свой съезд, а итальянское правительство Тамброни, допустившее провокации, полностью лишилось доверия народа и должно было уйти в отставку. Смелая борьба генуэзцев увенчалась полной победой.

Одним из самых героических периодов в истории Генуи и Лигурии были годы итальянского антифашистского Сопротивления.

После нескольких лет бесславной войны на стороне гитлеровской Германии, войны, в которую ввергла народ против его воли авантюристическая клика Муссолини, после того как в России в дни битвы на Волге была разгромлена на донских полях итальянская армия, а англо-американские войска высадились на юге страны, Италия свергла власть фашизма. В ответ немецкие войска оккупировали северные и центральные итальянские провинции. И тогда народ, понявший теперь, кто является его настоящим врагом, поднялся на борьбу против оккупантов. В городах создавались подпольные антифашистские группы, в горах и лесах начали действовать партизанские отряды и соединения, и итальянский народ, вышедший из несправедливой и позорной для него войны, именно в этой освободительной борьбе с захватчиками показал во всей широте и свою любовь к родине и свой смелый, отважный характер.

Лигурия была одним из главных центров партизанского движения. В Генуе активно действовали группы подпольщиков-антифашистов. В окрестных горах сражались десятки партизанских отрядов, против которых немцы вынуждены были предпринимать многочисленные карательные экспедиции, не приносившие, впрочем, решительного успеха. А когда в 1945 году наступили дни окончательного разгрома фашизма, лигурийские партизаны, не дожидаясь подхода английских и американских войск, спустились с гор и с разных сторон подступили к Генуе. Они окружили и заставили безоговорочно капитулировать крупную группировку гитлеровских войск. Генуя была освобождена оружием партизан. За этот подвиг город награжден высшей наградой в Италии – Золотой медалью Сопротивления. И с этих пор в центре города, на главной широкой улице 20 сентября, появилась большая мраморная доска, всегда украшенная неувядающими венками и букетами цветов. На доске золотом записаны имена погибших героев генуэзского Сопротивления. Это место генуэзцы называют "святая святых". Именно сюда во время народных праздников стекаются жители города, здесь возникают митинги, сюда в дни борьбы трудящихся приходят демонстранты. Итальянский город-герой справедливо гордится своим подвигом и свято чтит память бойцов, отдавших жизнь за его свободу.

Буквально в каждом городе, едва ли не в каждой деревне Италии, на кладбищах, где похоронены погибшие партизаны, вы обязательно встретите могилы, на плитах которых высечены фамилии и имена наших советских людей: русских, украинцев, белорусов, грузин, азербайджанцев, армян, казахов, татар и т. д. В годы Сопротивления почти во всех партизанских отрядах Италии сражались советские воины, бежавшие из гитлеровского плена, и многие из них навсегда остались лежать в итальянской земле. Итальянцы с трогательной заботой ухаживают за этими могилами, женщины постоянно украшают их цветами, а бывшие участники партизанского движения сохранили самую добрую память о своих советских товарищах, как погибших, так и живых.

Повсюду в Италии можно услышать удивительные истории о партизанских подвигах, истории, героями которых являются неведомые то Иван, то Тарас, то Ираклий, то Ашот. Ветераны Сопротивления с восторгом рассказывают о советских людях, боровшихся бок о бок с ними за свободу Италии, об их отваге и бесстрашии, презрении к смерти, упорстве и настойчивости в бою, о свойственном им высоком чувстве товарищества, долга и о том, как, сражаясь на чужой земле, оберегали они высокое звание гражданина первого в мире социалистического государства,

На всю жизнь запомнил я глубоко драматический эпизод тех дней, о котором однажды рассказали мне друзья в Генуе. По их словам, крестьяне в горах Лигурии до сих пор вспоминают этот случай как пример того, с какой беспощадной, непримиримой требовательностью относились к самим себе наши люди, как охраняли они в чистоте достоинство советского человека.

Это было в одной из партизанских бригад Лигурии, в составе которой сражались несколько десятков советских бойцов. Как-то один из них, будучи на отдыхе в деревне, позволил себе напиться и пьяный совершил позорный акт мародерства.

И хотя раньше поведение этого человека было безупречным и он хорошо показал себя в боях, все же преступление его нельзя было оставить безнаказанным – оно бросало тень на всех партизан. Его решили судить по законам военного времени, и был создан трибунал, в который вошли шестеро итальянцев и шестеро советских людей.

Суд происходил в присутствии всей бригады. Обвиняемый стоял перед товарищами, опустив голову, не смея взглянуть им в лицо. Сначала выступали итальянские судьи. Они с возмущением говорили о поступке партизана и требовали для него сурового наказания: один предлагал изгнать его из бригады, другой – подвергнуть длительному аресту. Наконец слово взял один из советских судей, и все партизаны думали, что он будет сейчас просить снисхождения для своего соотечественника. Но произошло неожиданное.

Он начал с того, что напомнил итальянцам, как в течение многих лет фашистская пропаганда клеветала на советских людей и на Советское государство. "Теперь, – сказал он, – мы с вами стали боевыми товарищами, вы сами могли много раз убедиться в том, как вам лгали о нас. Мы подружились с вами за это время, и вы знали нас как честных людей, верных товарищей и смелых бойцов. Но вот один из нас совершил позорный поступок, он уронил честь и достоинство советского человека, он запятнал репутацию партизана. Его преступление особенно тяжело потому, что он совершил его в чужой стране. И по жестокому, но справедливому закону войны ему не может быть пощады".

Советский судья от имени всех своих товарищей потребовал, чтобы виновный был расстрелян. Русские судьи остались непоколебимы, хотя некоторые итальянцы спорили с ними, возражая против такого строгого приговора.

Тогда последнее слово дали обвиняемому. К общему удивлению, он не стал оправдываться и заявил, что понимает всю тяжесть своей вины и примет наказание безропотно, каким бы оно ни было.

Трибунал проголосовал приговор. Один из итальянцев вотировал за помилование, другой воздержался при голосовании. Но остальные судьи, и прежде всего шестеро советских, подняли руки за смертную казнь.

На рассвете четверо итальянцев и четверо советских партизан привели приговор в исполнение. Осужденный встретил смерть спокойно и с достоинством. Перед расстрелом он оставил одному из товарищей адрес своей семьи.

– Прошу, напишите, что я погиб в бою, – обратился он к своим по-русски. – И последняя моя просьба к вам, не стреляйте в меня, стреляйте в воздух. Страшно погибнуть от рук своих, а ведь четыре пули убьют меня так же, как и восемь. Если можете, ребята, простите, что я опозорил вас.

Его просьба была исполнена, и ни один из итальянцев не упрекнул своих русских товарищей, что их винтовки выстрелили в воздух.

Мне кажется, семье этого человека не нужно стыдиться его могилы: он совершил тяжелый проступок, но искупил его достойной и мужественной смертью.

Конечно, это эпизод исключительный. В большинстве случаев итальянцы расскажут вам о героических подвигах советских людей в бою, об их отваге и ловкости, об их мужестве перед лицом гитлеровских палачей. Но, к сожалению, вам при этом, как правило, не смогут сообщить фамилии героя, а только назовут его имя – Иван или Петр, лейтенант Виктор или сержант Николай. Поэтому, если даже человек остался жив и вернулся на Родину, по таким скудным данным его будет необычайно трудно или просто невозможно отыскать на огромных просторах Нашей страны. И уж, конечно, тем более трудны такие розыски, если Герой погиб.

Вот о таком человеке, который долго оставался для нас неразгаданной тайной, я и хочу рассказать.

Есть в Генуе красивейшее кладбище Стальено – одна из достопримечательностей города. Раскинувшееся на большой площади по склону горы, среди зеленого массива, это кладбище – настоящий музей. Здесь издавна хоронили генуэзских богачей, и над их могилами знаменитые архитекторы и скульпторы Италии воздвигали затейливые гробницы, статуи, скульптурные группы, барельефы. Тут можно бродить часами, любуясь великолепными произведениями скульптуры, многие из которых имеют свою любопытную историю. Вам обязательно покажут здесь тончайшей работы мраморную статую, которая изображает во весь рост старуху с морщинистым лицом, в платье, отороченном кружевом, и со связкой баранок в руке. Всю жизнь эта женщина торговала на улицах Генуи орехами и баранками, а к старости ее охватило честолюбивое стремление: во что бы то ни стало оставить потомству свой образ. Много лет из своих небогатых заработков она методически откладывала деньги и в конце концов скопила большую сумму, за которую еще при жизни знаменитый скульптор создал этот мраморный портрет. И вот уже много десятков лет скромно стоит мраморная торговка баранками среди надменных статуй знатных синьоров и богачей, словно она и в самом деле купила себе бессмертие у самого всемогущего волшебника на земле – у искусства.

На кладбище Стальено меня привез мой генуэзский друг Франческо Капурро – коммунист и бывший партизан, по прозвищу "Красный", человек лет пятидесяти, массивный, грузный и заметно прихрамывающий. Биография его такова, что о ней стоит хотя бы коротко рассказать. Бывший рабочий-шофер, а теперь частный предприниматель, собственник бензозаправочной станции, "осапиталист", как мы, смеясь, его называли, Франческо был в годы Сопротивления смелым и отважным партизаном. Однажды он с группой товарищей был захвачен гитлеровцами в плен и расстрелян. Да, именно расстрелян, поставлен к стенке вместе со своими друзьями и прострочен из автомата. Шесть пуль попали в него, одна из них – в голову, другая – в грудь. Сознание еще теплилось в нем, и он постарался притвориться мертвым. Но гитлеровский офицер, командовавший расстрелом, видимо, был опытным палачом. Он подумал, что этот человек, быть может, еще жив, и решил добить его ударом приклада по голове. А через несколько часов после казни, весь окровавленный, Капурро все же сумел доползти до своих.

Сейчас обо всем этом напоминают ему только шесть шрамов на теле, рубец на голове от удара фашистского автомата, несгибающаяся нога да часто одолевающие его болезни. Но это не мешает Франческо быть человеком поистине кипучей энергии, с каким-то особым, по-детски восторженным отношением к жизни. Пережив собственную смерть, он как бы вторично родился на свет уже в сознательном возрасте, и сердце его словно распахнулось навстречу всему светлому, хорошему, что есть на земле и что мы порой не замечаем в повседневности наших дел и забот. А самым святым и дорогим для него всегда остается память о годах партизанской борьбы, память о боевых друзьях, павших в эти тяжкие и славные годы.

Еще у входа на кладбище Франческо купил два больших красивых букета цветов. Быстрым шагом, сильно припадая на искалеченную ногу, он вел нас по длинным крытым галереям кладбища, равнодушно поглядывая на роскошные надгробные статуи, стоявшие по обе стороны этих галерей. Лишь в одном месте он мельком задержался, показав нам на мраморный барельеф над могилой какого-то своего дальнего предка – богатого генуэзского купца. Потом он вывел нас из галереи наружу, и мы оказались на большом открытом пространстве, сплошь занятом длинными и ровными рядами могил.

Это было "Кампо делла глория" – "Поле славы" – кладбище погибших партизан. Могилы были заботливо обсажены цветами, и в изголовье каждой стояла прямоугольная мраморная плита, на которой высечены имя и фамилия, а иногда рядом вделана в мрамор фотография павшего.

Уверенно пробираясь между рядов могил, Франческо остановился около одного холмика и, склонившись, положил на него цветы. С надгробной плиты на нас смотрел с портрета черноволосый молодой человек с красивым благородным лицом. Это был лучший друг Капурро – Рино Мандоли, зверски убитый гитлеровцами. Франческо сохранил самую нежную память о своем безвременно погибшем друге, и фотография Рино Мандоли всегда стоит на его столе в рабочем кабинете.

Постояв немного, Франческо снова стал пробираться между могилами и привел нас к другому холмику, на который так же торжественно положил свой второй букет.

– Вот, – сказал он нам, показывая на могилу, – это ваш советский герой.

Мы подошли поближе. На мраморной плите в овале бронзового лаврового венка была укреплена перенесенная на фарфор, видимо, старая и потертая фотография молодого человека в советской солдатской гимнастерке образца первых лет войны. Даже по фотографии чувствовалось, что это человек сильный, крепкого телосложения, а весь облик его был типично русским – с открытым прямым взглядом, широким размахом бровей, с энергичным и смелым поворотом головы. И как ни стара была фотография, сразу можно было догадаться, что перед нами наш соотечественник – русский или украинец.

Под этой фотографией на мраморе были высечены золотые буквы: "Золотая медаль. Федор Александр Поетан (Федор). Канталупо, Лигурия. 2/2 1945".

Золотая медаль – высшая и очень почетная награда итальянского Сопротивления. Достаточно сказать, что в Италии генерал обязан первым отдавать честь солдату, награжденному Золотой медалью. Эту награду имеют очень немногие, и среди них нет ни одного иностранца. Человек, лежавший в этой могиле, был национальным героем Италии.

Кто же он? этот Федор Поетан, и какой подвиг совершил он?

Вот что мы знаем об этом человеке из материалов, опубликованных в итальянской печати, и из рассказов лигурийских партизан.

Федор Поетан, советский военнопленный, в 1944 году находился в гитлеровском лагере близ города Александрии, в нескольких десятках километров от Генуи. Узнав, что неподалеку, в горах Лигурии, действуют итальянские партизаны, Федор с группой своих соотечественников ночью неожиданно напал на часовых, обезвредил их и, забрав их оружие, бежал из лагеря. 7 ноября 1944 года беглецы пришли в партизанскую дивизию Пинан Чикеро и были зачислены бойцами в бригаду "Оресте", в отряд Нино Франки.

По рассказам его итальянских товарищей, Федор Поетан был высокого, почти двухметрового роста и отличался исключительной физической силой. Эта сила сочеталась в нем с удивительной природной добротой, хотя Поетан, как говорят, был человеком несколько замкнутым, молчаливым, может быть, еще и потому, что он совсем не знал итальянского языка. Только к гитлеровцам он питал какую-то особую, бешеную ненависть, – видимо, слишком много пришлось перенести ему в немецком плену. Когда однажды два фашистских солдата, взятых партизанами в плен, выразили желание вступить в отряд, Федор горячо уговаривал командира не соглашаться на это. Он уверял, что немцы изменят при первом удобном случае, и был очень недоволен, когда его не послушали. Кстати, в этом случае он оказался прав: во время одной из карательных экспедиций фашистов, когда положение партизан стало тяжелым, оба "добровольца" снова убежали к своим.

Рассказывают, что Федор Поетан сразу же проявил себя дисциплинированным и исполнительным бойцом и что в нескольких трудных боях он выказал настоящую смелость и бесстрашие. Ему было свойственно удивлявшее его товарищей хладнокровие, которого он не терял в самые опасные моменты боя. Итальянские товарищи искренне полюбили этого русского и за могучее телосложение и высокий рост дружески прозвали его "гигантом Федором".

Зимой 1945 года, пользуясь тем, что англо-американское командование во всеуслышание заявило о приостановке наступательных действий до весны, немцы сняли с фронта несколько дивизий, перебросили их в тыл и начали широкие карательные экспедиции против партизан. Партизанские отряды с боями отходили все глубже в горы, гитлеровцы сжигали по пути деревни, зверски расправлялись с мирным населением. Положение партизан в некоторых провинциях Италии стало угрожающим.

В Лигурию гитлеровцы тоже стянули много войск, стараясь взять в кольцо и уничтожить основные силы партизан. Бой, который разыгрался 2 февраля 1945 года у маленького городка Канталупо, был очень важным и в значительной степени решил исход всей карательной экспедиции врага в этом районе.

Это было в широкой лесистой горной долине Балле Скривия, где действовала партизанская дивизия Пинан Чикеро. На рассвете 2 февраля колонна немецких грузовиков с солдатами въехала в долину и остановилась около моста, переброшенного через ущелье. Спешившись, отряд немцев – более ста человек боевым порядком двинулся по дороге к городку Канталупо. Враг был вовремя замечен, и партизаны поднялись по тревоге. В район Канталупо был послан отряд "Нино Франки". Около полудня на дороге у окраины Канталупо начался бой, долгий и ожесточенный. Под напором партизан немцы отступили и перешли к обороне, но изгиб дороги и глубокий снег дали им возможность занять прочную позицию и отстреливаться в ожидании подкрепления. Попытки партизан приблизиться к окопам оказывались тщетными – огонь противника был слишком плотным.

Все понимали: времени терять нельзя, к врагу может подойти помощь. И тогда впереди партизан на снегу поднялась во весь рост могучая фигура Федора. В несколько прыжков он оказался у поворота дороги, за которым залегли гитлеровцы, и, строча из автомата, громко и властно приказал врагу сдаваться в плен. Это дерзкое нападение смутило противника: немцам показалось, что их атакуют свежие силы партизан. Они прекратили огонь и один за другим стали вставать, поднимая руки. И вдруг раздалась автоматная очередь, и Федор упал на снег. Но партизаны, воодушевленные его смелостью, уже бросились вслед за ним, окончательно сломили сопротивление врага и обезоружили сдавшихся в плен солдат.

Только части карателей удалось уйти. Больше двадцати убитых гитлеровцев и около пятидесяти пленных – таков был итог этого боя. Партизаны потеряли лишь одного человека – Федора, который ценой своей жизни добыл эту победу, по существу означавшую провал немецкого плана окружить и уничтожить партизанские отряды в долине Балле Скривия. Федор был убит наповал – пуля попала ему в горло. Товарищи с почестями похоронили его на кладбище в маленьком местечке Роккета, неподалеку от Канталупо. Позднее, уже после войны, его прах торжественно перенесли на генуэзское кладбище Стальено. А в марте 1947 года был опубликован декрет итальянского правительства. Федор Поетан был награжден посмертно Золотой медалью Сопротивления. Так советский воин, павший в горах Лигурии, стал национальным героем Италии.

В партизанских архивах Лигурии хранятся очень скудные сведения о Федоре Поетане. В документах было записано, очевидно со слов самого героя, следующее. Федор Александр (видимо, Александрович) Поетан родился в 1909 году. Сержант артиллерии. По профессии кузнец. Житель Горлова (Москва).

Вот и все, что известно об этом человеке. И, конечно, узнав его историю, я захотел попробовать отыскать следы Федора Поетана у нас на Родине, быть может, найти каких-нибудь его родственников, друзей или знакомых.

Однако, когда я вернулся в Москву, в Советском комитете ветеранов войны мне сказали, что такие поиски уже проводились и были безрезультатными. Единственной путеводной нитью для поисков героя было упоминание о его местожительстве: "Горлов (Москва)". Но оказалось, что под Москвой или в Московской области нет городка или деревни с таким названием. Тогда сотрудники комитета подумали о крупном донбасском городе Горловке: не следует ли искать следы героя именно там? Были проведены поиски в горловских архивах, опрошены городские старожилы, но, к сожалению, никто не знал о Федоре Поетане, и такая фамилия нигде не значилась. На этом и пришлось прекратить розыски.

Неразгаданная тайна Федора Поетана так взволновала и заинтересовала меня, что я решил возобновить поиски, надеясь на читателей и радиослушателей, которые уж не раз в прошлом помогали мне разыскивать неизвестных героев войны. Я несколько раз упоминал о Федоре Поетане в своих статьях, в 1958 году познакомил с его подвигом слушателей Всесоюзного радио, а в мае 1962 года подробно рассказал об этом человеке по Московскому телевидению. И это сразу принесло некоторые результаты, о которых я расскажу ниже.

Но сначала я попробовал порассуждать над теми небогатыми анкетными данными Поетана, которые были в моем распоряжении. Судя по всему, эти данные занесены в тетрадь писарем отряда или бригады со слов самих партизан. После имени, отчества и фамилии Поетана писарь поставил две буквы: "МЫ". Как мне объяснили, в Италии этими буквами обозначают людей, которые не знали своих родителей – были подкидышами или найденышами и воспитывались государством. Вполне возможно, думал я, что Поетан был сиротой и воспитывался в одном из наших детских домов. Но носил ли он фамилию своего отца? Обычно, если ребенок попал в детский дом маленьким и ничего не знает о своих родителях, то ему придумывают какую-нибудь простую русскую фамилию, а фамилия Поетан очень странная, редко встречающаяся. Она слишком сложна, чтобы быть придуманной.

Возможно, родители Федора погибли во время первой мировой или гражданской войны, а может быть, умерли от голода или от тифа, которые в те годы унесли многие тысячи человеческих жизней. Но если это случилось так, то Федор Поетан, родившийся в 1909 году, к моменту смерти своих родителей был достаточно большим мальчиком, чтобы знать и свою фамилию и имя своего отца. Вполне вероятно, что он остался не один после смерти отца и матери, возможно, у него были сестры или братья, которые тоже воспитывались в детских домах. Наконец, нетрудно подсчитать, что к моменту начала войны Поетану исполнилось 32 года и он, вероятнее всего, имел жену, а может быть, и детей. Поэтому уместно было предположить, что в Советском Союзе живет кто-нибудь из родных Федора Поетана и, уж во всяком случае, есть люди, которые сталкивались с ним до войны, – его товарищи по работе, его соседи по месту жительства и т. д. Уже это внушало кое-какие надежды на успех поисков.

Дальше в сведениях, составленных партизанским писарем, значилось, что Федор Поетан был сержантом артиллерии. К сожалению, это свидетельство не давало нити для поисков потому, что если личные дела офицеров хранятся в Министерстве обороны, то пропавшего без вести сержанта так же трудно искать, как простого солдата, а ведь известно, что миллионы наших людей пропали без вести во время Великой Отечественной войны. Мало что давало нам и указание на его гражданскую профессию – кузнец. Оставался только злополучный адрес: "Горлов (Москва)", который предстояло найти, если только итальянский писарь записал его правильно.

Должен сказать, что вначале я взял под сомнение и фамилию Поетан. Слишком уж непривычной, странной, не похожей на русские, украинские или белорусские фамилии казалась она. А судя по фотографии, герой явно принадлежал к одному из славянских народов нашей страны. Ни разу за время моих довольно многочисленных поездок по России, Украине и Белоруссии я не встречал такой фамилии. Никогда не слышали ни об одном Поетане и мои друзья или знакомые. Но особенно настораживало меня то, что после радиопередачи о Федоре Поетане не отозвался ни один человек с такой же или похожей на нее фамилией. Обычно же после каждой передачи приходили десятки писем от однофамильцев тех, кого я называл в своих выступлениях. Это молчание как бы подтверждало мои подозрения.

Уже тогда я подумал, что, возможно, фамилия Федора была Полетаев, Пеликанов или еще как-нибудь в этом роде, а писарь-итальянец, не расслышав как следует, записал ее в тетрадь искаженно, на свой итальянский манер.

Такое предположение летом 1962 года я и высказал в своем очерке в журнале "Огонек", посвященном подвигу этого героя. Однако некоторые письма, позднее полученные мной от читателей и телезрителей, заставили меня более осторожно отнестись к такому предположению, и я вынужден был допустить, что фамилия Поетан могла быть настоящей фамилией Федора.

В июле 1961 года почтальон принес мне письмо, и, взглянув на его конверт, я сразу же насторожился. На конверте внизу стояла фамилия отправителя – Поетан Л. С нетерпением я вскрыл письмо.

"Слишком поздно попала в наши руки газета, в которой была напечатана Ваша статья "Герои рядом с нами", – писал мне автор этого письма. – В этой статье Вы после поездки в Италию пишете, что итальянцы сообщили Вам о советском партизане, действовавшем в партизанской дивизии Пинан Чикеро неподалеку от Генуи, – Федоре Поетане, удостоенном высшей правительственной награды Итальянской республики – Золотой медали – и героически погибшем в 1945 году.

Вы пишете, что фамилия его, возможно, немного искажена. Поэтому мы решили обратиться к Вам и сообщить о советском человеке, на которого пришло в семью извещение, о том, что он пропал без вести, о Федоре Поете.

Федор Андреевич Поета, рождения 1915 года, уроженец хутора Поеты Подольского сельсовета Варвинского района Черниговской области УССР. Ф. А Поета до войны работал колхозником, был призван на переподготовку в Советскую Армию в мае 1941 года и в первые дни войны в письме к жене писал, что едет на опасный участок фронта бить врага. Возможно, что Федор Андреевич Поета попал в плен на Юго-Западном фронте, где действовали итальянские войска, и был угнан в Италию, где потом и принимал участие в партизанском движении. От него не было больше никаких известий.

Жена Федора Андреевича, Елизавета Лукинична Поета, проживает и работает в колхозе имени Ленина села Гурбинцы Варвинского района Черниговской области.

Просим Вас сообщить в наш адрес, не найден ли другой человек, который партизанил в Италии, потому что нас очень интересует, не Федор ли Андреевич Поета действовал под именем Федора Поетана,

С уважением брат жены Ф. А. Поеты – Поета Николай Лукич".

Как раз осенью 1961 года мне предстояла длительная поездка в Италию в связи с работой над сценарием советско-итальянского фильма, и я надеялся во время этой поездки побывать в Генуе и попытаться собрать какие-нибудь дополнительные сведения о Федоре Поетане. Я написал сейчас же в село Гурбинцы, попросив рассказать мне подробнее о Федоре Поете и прислать его фотографию. Все это я получил накануне отъезда в Италию. Николай Лукич сообщал мне, что Федор Поета учился в Подольской семилетней школе, потом на курсах трактористов и работал в колхозе прицепщиком у тракторов. Он был призван в Советскую Армию в 1936 году, служил кадровую службу в течение двух лет в городе Кременчуге, а после демобилизации работал в селе Подол бригадиром полеводческой бригады в колхозе.

В 1939 году он снова был призван в армию, принимал участие в боях в Финляндии, где служил в расчете противотанковой пушки (прочтя это, я вспомнил, что Федор Поетан был сержантом артиллерии). После второй демобилизации он опять работал в колхозе имени Кирова конюхом. Накануне Великой Отечественной войны его призвали на переподготовку, и затем он ушел на фронт.

Николай Лукич описал мне также внешность Федора Поеты. По его словам, это был человек средней комплекции, ростом 171-173 сантиметра, с темно-русыми волосами и голубыми глазами. К письму были приложены две старые, потертые фотографии, на которых изображен очень молодой солдатик. Эти снимки сделаны еще в 1936-1937 годах, более поздних фотопортретов Федора Поеты в семье не было

Итак, появились следы человека, который носит то же самое имя, что и погибший герой, а очень редкая необычная фамилия которого отличалась от фамилии Поетан отсутствием всего лишь одной последней буквы. Уже это было интересным совпадением. Различие в отчествах и в годе рождения могло объясняться ошибкой итальянского писаря. Труднее было объяснить внешнюю несхожесть: Федор Поетан, по рассказам его итальянских товарищей, был настоящим богатырем, а Федор Поета, как мне его описали, оказывался человеком среднего роста и вовсе не отличался мощным телосложением. Но я подумал о том, что человек, совершивший героический подвиг, всегда как-то вырастает в глазах своих товарищей, бывших свидетелями этого подвига. Вдобавок итальянцы – народ с очень живым воображением, и могло случиться, что богатырская внешность Федора Поетана была просто плодом их фантазии, появившимся уже после смерти героя. Как бы то ни было, в моих руках сейчас находились две фотографии Федора Поеты, которые предстояло сличить с фотографией на могиле Федора Поетана, и это сличение могло принести самые неожиданные результаты.

И вот опять я в Генуе. Снова вместе с Франческо Капурро мы с цветами в руках идем к могилам Рино Мандоли и Федора Поетана. И начинается кропотливая, долгая работа – сличение фотографий. Сначала мы оцениваем общее сходство, потом сравниваем черты лица в отдельности. Спорим, соглашаемся, вновь расходимся в мнениях.

Дело оказалось куда труднее, чем я предполагал. Во-первых, фотография на могиле Поетана была старой, недостаточно ясной, сделанной, видимо, любителем, да и снимки Федора Поеты тоже оставляли желать много лучшего. Во-вторых, если даже на этих фотографиях изображен один и тот же человек, то разница во времени между снимками составляла по крайней мере шесть-семь лет, а ведь это были тяжелые годы войны и плена, и внешность нашего героя могла сильно измениться, учитывая все, что ему пришлось пережить.

Не знаю, может быть, мы выдавали желаемое за действительность, но в конце концов всем нам начало казаться, что между фотографиями существует несомненное сходство. Конечно, сказать что-нибудь с уверенностью было невозможно, и на этом наши исследования на кладбище Стальено закончились.

На другой день нам довелось побывать в красивой лесистой долине Балле Скривия – там, где действовала партизанская дивизия Пинан Чикеро. Ярко сверкало сентябрьское солнце, вокруг царили тишина и покой, и как-то трудно было представить себе, что в этой мирной долине когда-то кипели бои. Видели мы и маленький сонный городок Канталупо, в бою за который погиб Федор Поетан. Неподалеку от этого городка, на скале, нависающей над каменистой дорогой, пробитой по склону горы, висит большая мраморная доска, украшенная цветами и венками. "Для того чтобы итальянцы помнили цену независимости и свободы", – написано золотыми буквами на этой доске. А ниже – три длинных ряда имен погибших здесь партизан. Тут значится и фамилия Федора Поетана, а вместе с ней и другие имена и фамилии советских людей: Иван Костиков, Афанасий Горшков, Онуфрий Рыбак, Саша Чириков...

Франческе Капурро привел нас к тому самому месту на дороге, где упал сраженный пулей Федор Поетан, где пролилась на итальянскую землю его кровь. А потом наш друг разыскал в одном из окраинных домов Канталупо бывшего партизана. Этот человек не знал лично Федора Поетана, но он видел его уже убитым и помогал перенести его тело в дом. Мы показали ему фотографии Федора Поеты, и он, внимательно вглядевшись в них, почти уверенно сказал, что он узнаёт убитого русского партизана. Но если учесть, что этот человек видел Поетана только один раз, мельком и то уже мертвым, то, естественно, его утверждение не могло быть для нас абсолютно убедительным. Предстояло еще показать фотографию Федора Поеты другим партизанам, которые воевали бок о бок с ним и помнили его живым.

К одному из таких людей Франческо привез нас на следующий день в пригород Генуи. И так же уверенно, как первый партизан узнал Федора Поетана, второй, рассмотрев фотографии Федора Поеты, заявил, что он совсем не похож на нашего героя. И хотя для нас такое заявление было жестоким разочарованием, все же пришлось знать второе свидетельство более веским: этот партизан знал Федора Поетана гораздо лучше и много раз встречался с ним при жизни. Кстати, он упорно настаивал на том, что Федор Поетан был человеком очень высокого роста и богатырского телосложения, а это, как мы знаем, не совпадало с внешним обликом Федора Поеты.

Мое пребывание в Генуе было ограничено по времени, и дальнейшими розысками заниматься я уже не мог. Мы условились с Франческо Капурро, что этим займется он сам. Я оставил ему обе фотографии Федора Поеты, он обещал снять с них копии, а оригиналы вернуть впоследствии мне. Франческо сказал, что он будет показывать эти фото всем, кто знал Федора Поетана, и в конце концов выяснит, действительно ли между обоими Федорами есть какое-то сходство.

Месяц спустя я получил от него оригиналы фотографий. А в мае 1962 года мне в связи с работой над тем же сценарием снова пришлось побывать в Италии, и мы опять встретились с Франческо, на этот раз в Риме. Он рассказал мне, что уже показывал фотографии Федора Поеты многим бывшим партизанам, и результаты были несколько обескураживающими. Половина этих людей узнавала в человеке, изображенном на фотографии, погибшего советского героя, а другая половина так же уверенно заявляла, что между ним и Федором Поетаном нет ничего общего. Но Франческо сказал, что теперь он ожидает одного очень важного свидетеля. Бывший командир отряда "Нино Франки", в котором сражался Федор Поетан, год или полтора тому назад уехал работать в Бельгию, на шахты, и в конце 1962 года должен был приехать в Геную. Этот человек якобы очень хорошо знал Поетана и может почти безошибочно сказать, похож ли на него Федор Поета. Таким образом, та ниточка, которая протянулась из маленькой деревни Гурбинцы в Черниговской области к знаменитому генуэзскому кладбищу Стальено, летом 1962 года еще не оборвалась, но и не привела нас ни к каким определенным выводам.

Раз существовал Поета, то вполне уместно предположить и существование Поетана. Значит, мои подозрения о том, что итальянский писарь исказил фамилию героя, были не очень основательными. Письмо о Федоре Поете, в фамилии которого недоставало только одной буквы, было первым опровержением этих подозрений. А после того как я выступил по Московскому телевидению, пришло еще два письма, также показавших, что мои сомнения, быть может, останутся напрасными. Вот что написал мне Г. А. Киселев, житель города Владимира:

"В октябре 1942 года я служил в 13-й механизированной бригаде в должности писаря роты технического обслуживания. Бригада находилась на отдыхе и пополнении в 20 километрах от города Тамбова. В числе прибывшего к нам пополнения был Федор Поета. Роста он был выше среднего, но не двух метров. Волосы черные, лицо похоже на ту фотографию, которая находится на могиле в Италии и которую Вы показали по телевидению. Я часто ездил с ним в кабине автомашины, часто ему помогал в уходе за машиной. Поета был малоразговорчив, о себе почти ничего не говорил. К немцам он выражал лютую злобу, но это у него вырывалось лишь иногда, негромко, как бы только для себя. Я чувствовал, что в его жизни произошло что-то тяжелое, может быть, у него на оккупированной территории осталась семья, родные. Я узнал от него, что он не грек, не цыган, как я думал, а молдаванин. Он говорил, что одинок и родных у него нет, но где родился и жил, этого он мне не говорил. Он был примерно 1915 года рождения. Как человек и товарищ был безупречен.

Последний раз мы были с ним на Сталинградском фронте. После трехдневного боя 13-я механизированная бригада вышла на пополнение в районе Сальских степей. Потом она влилась в 4-й механизированный корпус, который двинулся на освобождение городов Шахты и Ростова. С этого времени я Федора Поеты не видел".

Но еще более любопытно было письмо одной женщины из Липецка, которая подписалась инициалами Е. Л.

"Уважаемый товарищ Смирнов! Вчера слушала Ваш рассказ о герое-партизане Поетане Ф. Вы выразили сомнение, не искажена ли его фамилия итальянцами. Такая фамилия есть. Я работаю в городской поликлинике Липецка, и недели две тому назад в наш кабинет приходил молодой человек по фамилии Поетан. Поскольку фамилия редкая, у него спросили, правильно ли регистратор написал ее. Он ответил, что фамилия написана правильно и что он украинец. Через дней пять пришла на прием женщина по фамилии Поетан. Родственники они или нет, не знаю. Я пытаюсь разыскать их карточки в регистратуре, но пока безуспешно, так как карточки раскладывают не по фамилиям, а по адресам. Но все же я буду их "разыскивать".

Словом, фамилия нашего героя дала несколько путеводных нитей для розысков. Эти розыски предстояло вести, и пока трудно было сказать, куда они нас приведут.

Но были и другие нити.

Кроме возможностей, которые давала редкая фамилия Поетан, оставался еще один путь, который мог привести к интересным результатам.

Ведь в бригаде "Оресте" и в самом отряде "Нино Франки", бойцом которого состоял Федор Поетан, воевали и другие советские люди. Конечно, они знали друг о друге гораздо больше, чем о них было известно итальянцам. Возможно, кто-нибудь из этих людей был близким другом Федора Поетана или беседовал с ним и слышал его рассказы о себе. Быть может, кто-нибудь из них уцелел и после войны вернулся на Родину, а теперь может помочь раскрыть тайну нашего героя.

Именно поэтому я еще в первый свой приезд в Геную попросил друзей из местной ассоциации бывших партизан достать мне список советских людей, сражавшихся в партизанской дивизии Пинан Чикеро и вернувшихся после войны на Родину. Список вскоре был передан мне. В нем значилось больше сорока человек, из которых двадцать три были бойцами бригады "Оресте", а из них, в свою очередь, семеро числились в отряде "Нино Франки". Но, к моему разочарованию, почти все они вступили в этот отряд уже в 1945 году, в марте или в апреле, то есть после того, как Федор Поетан совершил свой подвиг, и, следовательно, не могли знать его лично.

Итальянские партизаны, знавшие Федора Поетана, сказали мне, что все его близкие друзья погибли в боях или раньше него, или немного позже. По их словам, только один из его товарищей уцелел и впоследствии вернулся на Родину. Фамилию этого человека я нашел в переданном мне списке. Это был Григорий Васильевич Путилин, рождения 1908 года, проживающий в Ворошиловграде (ныне Луганск), как сказано было в анкетных сведениях о нем. Там же значилось, что он вступил в отряд "Нино Франки" в конце 1944 года почти одновременно с Федором Поетаном. Возможно, они бежали вместе из плена.

Кроме того, итальянские товарищи Федора Поетана указали мне еще одного человека, который будто бы дружил с Федором. Он был бойцом той же бригады "Оресте", но, другого отряда "Кастильоне". Его звали Петром Ильичом Мокиным (партизанская кличка "Пьетро"), В списке значилось, что Петр Ильич родился в 1916 году и живет в Сибири. В скобках около слова "Сибирь" стояло пояснение: "Восточная". Как видите, адрес был довольно неопределенным.

Но я привык к тому, что мне помогают читатели, радиослушатели и телезрители. Уже не раз удавалось с их помощью разрешать загадки, которые на первый взгляд казались безнадежными. Поэтому, выступая по Московскому телевидению с рассказом о Федоре Поетане, я назвал фамилии Г. В. Путилина и П. И. Мокина. И результат не заставил себя ждать.

Вот что написано в письме, которое пришло из Ленинграда летом 1962 года в Центральную студию телевидения в Москве:

"Уважаемые товарищи! Несколько недель тому назад писатель Смирнов в своем выступлении по телевидению рассказывал о партизане Поетане Федоре Александровиче. Он упомянул о том, что об этом товарище может что-то сказать т. Путилин Григорий Васильевич, 1908 года рождения, проживающий в городе Ворошиловграде (ныне Луганске). Дело в том, что мы с женой луганчане и у нас там живут родители. По моей просьбе мой отец навел справку в Луганском областном адресном бюро, и выяснилось, что Путилин Григорий Васильевич, 1908 года рождения, прописан в Краснодонском районе Луганской области, поссовет Урало-Кузбасс, по улице Клубной, д. 14. Прошу мое письмо с этой адресной справкой передать товарищу Смирнову. Шустер Ефим Борисович".

К этому письму и в самом деле была приложена маленькая адресная справка. Я тотчас же написал по адресу, любезно добытому для меня тов. Шустером, и вскоре получил ответ от Григория Путилина. Он сообщил мне, что хорошо помнит Федора и был очевидцем его гибели, но, к сожалению, не может дать о нем никаких дополнительных сведений, – Путилин, оказывается, не был близким другом героя и никогда не расспрашивал его о себе.

А тем временем приходили новые вести и из Италии. Мой друг Франческо Капурро в одном из писем сообщал мне, что он показывал фотографию еще нескольким партизанам, знавшим Федора Поетана. Некоторые из них вспоминают, что Федор был якобы из Киева или из Киевской области. Одновременно Франческо писал, что по его инициативе в Генуе создан комитет, который занимается подготовкой к сооружению монумента в честь подвига Федора. Этот комитет занимается сбором денег, на которые и будет построен памятник Поетану, национальному герою Италии и советскому гражданину, тайну которого, к сожалению, мы столько лет не могли разгадать.

Так обстояло дело осенью 1962 года, которая неожиданно принесла новые события. Вернее, это началось еще летом, сразу же после моего выступления по телевидению с рассказом о Федоре Поетане. Важный след, который я считал уже потерянным, снова появился передо мной.

"Горлов (Москва)" – так записал партизанский писарь местожительство Федора Поетана. После того как выяснилось, что в Московской области никакого Горлова нет, а справки, наведенные Советским комитетом ветеранов войны в донбасской Горловке, ни к чему не привели, казалось, что эта ниточка безнадежно оборвалась. И вдруг вместо нее появились целых две нити.

Это произошло буквально в первые минуты, как только окончилось мое выступление по Московскому телевидению с рассказом о Федоре Поетане. Едва я вышел в вестибюль студии, как дежурный администратор подозвал меня к телефону. Звонил один из телезрителей-москвичей, даже не назвавший свою фамилию.

– Я только что слышал ваше выступление, – сказал он. – Может быть, в Московской области нет села Горлова, но зато в самой Москве есть Горлов тупик. Это в районе Новослободской улицы. Советую вам поискать там следы Федора Поетана.

Не успел я положить трубку, как раздался второй звонок, потом третий, четвертый... Это были московские телезрители. Звонили инженер и учительница, домохозяйка и пенсионер. Все они, заинтересованные и взволнованные тайной Федора Поетана, спешили сообщить мне, что в Москве есть Горлов тупик в районе Новослободской улицы.

Сначала это сообщение показалось мне весьма интересным и обнадеживающим. Но, рассудив, я подумал: зачем партизан стал бы указывать улицу, на которой он жил? В списках, переданных мне итальянцами, против фамилии русского бойца обычно значился его родной город или деревня, а рядом в скобках указывалась область. Почему же Федор, в отличие от. товарищей, решил указать какой-то московский тупик, а слово "Москва", стоящее в скобках, упомянул как бы между прочим? Нет, вариант с Горловым тупиком представлялся сомнительным, хотя, быть может, и не стоило совсем отбрасывать его.

Но вслед за этими первыми телефонными звонками тогда же раздалось и несколько других, позднее подкрепленных тремя или четырьмя письмами. Телезрители сообщили мне, что в Рязанской области, в Скопинском районе, близ станции Миллионная, есть село Горлово. Это село до войны находилось на территории Московской области и было районным центром, а впоследствии, при разукрупнении областей, вошло в состав Рязанщины.

Теперь все становилось на место. Если Федор Поетан был уроженцем или жителем Горлова, то запись в итальянской партизанской анкете оказывалась совершенно правильной. Я понял, что у меня в руках находится очень важная нить, и поспешил воспользоваться ею.

Первым делом надо было связаться со Скопином. Я позвонил туда, в райком партии, попросил секретаря ознакомиться с моим очерком "Тайна Федора Поетана", напечатанным летом в "Огоньке", и предупредил, что вскоре приеду в Скопинский район для розысков следов героя. Мне нужна была встреча с общественностью села Горлова, с его старожилами. Предстояло рассказать им о подвиге героя, а потом обратиться с вопросом: не помнит ли кто-нибудь из них кузнеца Федора с фамилией Поетан (или похожей на нее), который до войны работал в Горлове или в одном из соседних сел? Мне казалось, что такое обращение к жителям Горлова обязательно даст какой-то результат.

Однако я не смог выехать так быстро, как предполагал, и несколько раз откладывал поездку. Прошло недели две или три, и вдруг почта принесла мне письмо, содержавшее ключ к окончательной разгадке тайны нашего героя,

История этого письма такова. Осенью 1962 года в больнице шахтерского поселка Белого, близ Луганска, лежал забойщик местной шахты Николай Николаевич Петухов. Соседом его по палате оказался парторг участка с той же шахты. Болезни у обоих были нетяжелые, и они часами разговаривали, рассказывая друг другу о себе, о своей жизни.

Однажды Петухов упомянул в разговоре о том, что в годы войны он попал в гитлеровский плен и его привезли в лагерь, находившийся в Италии, близ Генуи. Оттуда с несколькими товарищами он бежал и почти год сражался в рядах итальянских партизан.

Парторг заинтересовался этим рассказом.

– Слушай, а ты не читал недавно в журнале "Огонек" очерк писателя Смирнова? – спросил он. – Там говорится о каком-то погибшем герое, который тоже бежал из плена и партизанил вместе с итальянцами. Помнится, и о Генуе там написано. Вот только фамилию партизана я забыл, редкая такая фамилия.

Петухову этот номер журнала не попадался, но он обещал парторгу обязательно достать его. Через несколько дней, выйдя из больницы, он разыскал "Огонек" с моим очерком и, едва открыв его, изумленно замер: со страницы-журнала на него смотрело знакомое и дорогое ему лицо. Это была фотография Федора Поетана, которая находится на его могиле в Генуе и которую я взял из итальянской прессы, где она много раз публиковалась. Но Николай Петухов узнал в этом портрете своего товарища по плену, по побегу и по итальянской партизанской бригаде "Оресте". Только звали его не Федором Поетаном, а Федором Полетаевым.

В 1943 году в гитлеровском лагере для военнопленных в городе Вязьме встретились и подружились трое советских солдат: Федор Полетаев, Николай Петухов и Николай Кочкин. Потом из России их увезли в Югославию, а позднее в Италию, в район Генуи. Здесь, несмотря на строгости охраны, они сумели установить связь с итальянскими патриотами-коммунистами, а через них с партизанским отрядом, который действовал неподалеку. Партизанам удалось незаметно передать пленникам девять ручных гранат и условиться с ними о встрече. На другой день Полетаев, Петухов и Кочкин с боем вырвались из неволи и присоединились к гарибальдийской партизанской бригаде "Оресте".

Сначала они воевали вместе, а потом Федор Полетаев и Николай Кочкин попали в отряд "Нино Франки", а Николай Петухов – в другой отряд той же бригады. В начале февраля 1945 года Петухов встретил Кочкина, и тот рассказал, что Федор Полетаев несколько дней назад погиб в бою.

Прошло еще месяца полтора, и Петухов узнал о трагической смерти Кочкина. Он стал жертвой несчастного случая: в руках одного из его итальянских товарищей разорвалась граната, и взрывом были убиты несколько человек.

Сейчас, читая мой очерк, где описывались подробности гибели Поетана, Петухов вспомнил рассказ Кочкина о смерти Федора – все обстоятельства совпадали. Совпадали и внешний облик Полетаева и Поетана – высокий рост и особая физическая сила, и черты характера – добродушие, немногословность, смелость и хладнокровие в минуты опасности.

Петухов не помнил точно возраста Федора, но знал, что тот был на несколько лет старше Николая Кочкина, родившегося в 1914 году. Не раз говорил Полетаев своим товарищам, что обладает большой физической силой, потому что много лет работал в колхозе кузнецом. Колхоз, как припоминал Петухов, находился где-то в средней полосе России, но в какой именно области – он забыл. Приходило на память одно: иногда он в шутку почему-то называл Федора то "курским соловьем", то "рязанским лапотником".

Обо всем этом Н. Н. Петухов написал мне, как только познак