Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Николай Евгеньевич ХОХЛОВ
(род. 1922)

      Хохлов Николай Евгеньевич (он же Иозеф Хофбауэр, он же "Волин", он же "Тихон") родился в 1922-м году, до войны — студент театральных вузов, артист эстрады; в сентябре 41-го завербован для работы в создаваемом НКВД московском подполье; прошел тренировку в лагере немецких военнопленных для засылки в роли немецкого офицера за линию фронта.
      В 1942-м заброшен в район Минска, принял участие в ликвидации гаулейтера Кубэ; в партизанском отряде прошел до границ Рейха.
      С 1945-го по 1949-й — нелегальная командировка в Румынию. В 1950-м присвоено звание старшего лейтенанта Госбезопасности. 1952-й — нелегальная работа в Австрии, Швейцарии, Франции и Дании, оперработа в Берлине по вербовке агентуры и отказ осуществить "ликвидацию" во Франции; с конца года назначен резидентом в Швейцарии, представлен к званию капитана Госбезопасности. В феврале 1954-го сообщает одному из лидеров антисоветской эмигрантской организации Народно-трудовой союз Георгию Околовичу о его готовящемся убийстве и остается на Западе, за что в июне заочно приговаривается Военной коллегией Верховного суда СССР к ВМН. В 1958-м его пытаются отравить. 1959-64-е годы работа в Южном Вьетнаме (советник президента), ФРГ и Южной Корее. В 1968-м защитил докторскую диссертацию по экспериментальной психологии. В настоящее время заслуженный профессор Калифорнийского государственного университета.
      ("Радио Свобода")


Шпион, который был отравлен КГБ, но выжил

      Дело было в 1957 году, но методы были поразительно похожими. В тот раз смертельную дозу яда подсыпали в чашку кофе.
      Николай Хохлов приехал в Лондон вскоре после того, как его в 1957 году пытались отравить. Агент КГБ сбежал, когда ему приказали организовать убийство в Западной Германии.
      Российский шпион лежит на больничной койке и борется со смертью, а его тело постепенно разлагается под действием радиоактивного яда; агент, открыто критиковавший российский режим, недавно сбежал на Запад; кто-то в Москве решил, что он должен умереть, и убийцы сделали свое дело с безжалостным мастерством.
      Имя шпиона — Николай Хохлов; на дворе 1957 год.
      Убийство на прошлой неделе Александра Литвиненко является поразительным эхом отравления Хохлова полвека назад. Оба они были бывшими офицерами КГБ, которые разочаровались в российской автократии и опубликовали книги с обвинениями в адрес своих бывших начальников. Покушения на обоих выглядели абсолютно одинаково: радиоактивный таллий был добавлен в кофе Хохлова, а Литвиненко, судя по всему, скормили дозу радиоактивного полония-210.
      Но между двумя случаями есть одна разница: Хохлов выжил.
      Доктор Хохлов, которому сейчас 84 года, живет в Сан-Бернардино, в Калифорнии; он убежден, что убийство Литвиненко, как и покушение на него полвека назад, было местью и предупреждением, что перебежчики и диссиденты никогда не уйдут безнаказанными.
      В 1954 году Хохлова послали в Германию организовать убийство антикоммунистически настроенного российского эмигранта; вместо этого он сбежал. "КГБ решил убить меня", — сказал вчера доктор Хохлов. С этого момента всем поступило указание выслеживать Хохлова. Смысл задания был ясен: "Достать предателя, где бы он ни был".
      Хохлов думает, что покушение на него было выполнено "низшими чинами, которые жаждали получить медаль" и что то же самое может быть верно относительно убийства Литвиненко. "Сегодня ситуация в России очень опасная. Больше нет ни законов, ни порядка, — сказал он на своем точном английском с сильным акцентом. — Литвиненко угрожал раскрыть некоторые секреты, но его палачи не знали, обладал ли он в действительности этой информацией".
      Пожилой агент осмотрительно не стал обвинять президента Путина, который является бывшим офицером КГБ, в прямом участии в убийстве, но указал, что "Путин вытащил наверх многих людей из КГБ, и там их теперь слишком много; эти старые динозавры не могут избавиться от своих старых привычек".
      Вряд ли кто-нибудь может лучше рассказать о "старой привычке" КГБ к убийствам из мести, чем Николай Евгеньевич Хохлов, чья личная история бунта, нравственного выбора и выживания читается как роман времен холодной войны.
      Будучи во время Второй мировой войны молодым солдатом, Хохлов был приглашен на работу в советские спецслужбы. Он был очень умен, надежен и беспощаден, но в то же время не вызывал подозрений: бледный белокурый молодой человек в очках был больше похож на банковского клерка, чем на шпиона.
      Хохлов получил орден Отечества первой степени за работу в тылу немецких войск. В 1943 году он был сброшен с парашютом в оккупированную немцами Белоруссию под видом нацистского офицера и сыграл важную роль в уничтожении нацистского гауляйтера Вильгельма Кубе, которого взорвали в собственной постели.
      Руководителем Хохлова был Павел Судоплатов, глава Управления специальных операций в НКВД, которое отвечало за саботаж и убийства. С седьмого этажа здания КГБ на Лубянке Судоплатов замышлял убийства тех, кто считался врагами режима, в том числе и убийство Троцкого в 1940 году.
      "Я был одним из разведчиков, которых использовали при добывании информации для Судоплатова, чтобы он мог строить свои дьявольские планы", — сказал Хохлов.
      Своими подвигами он заслужил похвалу начальников и стал прообразом пропагандистского фильма 1947 года "Подвиг разведчика". Ему присвоили звание капитана. Но по мере того, как сталинская паранойя и чистки усиливались, у Хохлова стали возникать серьезные сомнения. Он подал в отставку из МГБ (предшественника КГБ), но Судоплатов его не отпустил. Когда босс попросил его "ликвидировать" русского эмигранта в Париже, он отказался. "Я никогда не был убийцей", — настаивал он.
      Однако в 1954 году Судоплатов сделал предложение, от которого Хохлов не решился отказаться. Советский Союз решил убрать Георгия Околовича, эмигранта, живущего в Западной Германии, который был председателем НТС — Народно-трудового союза российских солидаристов, который ставил своей целью революционное свержение советского режима.
      Два немецких киллера были наняты для осуществления операции под кодовым названием "Рейн", но организовать убийство отправили Хохлова. В сцене, достойной бондианы, ему выдали два револьвера, замаскированных под портсигары, которые могли сделать до четырех выстрелов полыми металлическими пулями. Кроме того, ему выдали оружие, которое стреляло отравленными пулями.
      Однако у Хохлова уже были другие планы. Он решил, что не может заниматься организацией убийства Околовича, "скромного, честного человека, живущего не для себя, а ради идеи". Его жена Яна поддержала его решение. "Если этого человека убьют, ты будешь убийцей. Я не могу быть женой убийцы", — сказала она ему.
      По поддельному паспорту офицер добрался до Франкфурта и направился прямо в квартиру Околовича. В своих воспоминаниях "Во имя совести", опубликованных по-английски в 1959 году, Хохлов описывает последовавшую странную сцену.
      Присев на диван Околовича, Хохлов объявил: "Я приехал к вам из Москвы. Центральный комитет Коммунистической партии приказал вас уничтожить. Убийство поручено моей группе... Я не могу допустить, чтобы оно произошло".
      Хохлов пишет, что никогда не собирался бежать, а хотел присоединиться к революционерам-антисоветчикам, которые, как он думал, смогут тайно вывезти его жену и ребенка из Москвы. Вместо этого Околович вывел его на ЦРУ, и вскоре Хохлов оказался вовлечен в смертельную игру "око за око" времен холодной войны. После похищения другого руководителя НТС от него потребовали публично заявить о том, что он переметнулся на другую сторону. Сначала Хохлов отказался, указав, что его жена и сын в Москве в ответ на это почти наверняка будут убиты.
      Его контакт в МИ-6 не слишком его обнадежил: "Мы не можем их спасти", — сказал он, добавив, что "их жертва не должна быть напрасной".
      Под сильнейшим давлением Хохлов согласился — с условием, что его семья получит убежище в американском посольстве. 21 апреля 1954 года в американской дипмиссии в Бонне Хохлов выступил перед мировой прессой с заявлением о своем бегстве и обратился с эмоциональным призывом сделать все для безопасности его семьи.
      На следующий день после пресс-конференции Яну арестовали и отправили в Лефортово. Ее судили по гражданским, а не военным законам и приговорили к пяти годам ссылки.
      В начале 1960-х годов Хохлову, который к тому времени жил в США, посоветовали развестись с женой, мотивируя это тем, что если она больше не будет женой врага государства, ей и их сыну позволят перебраться поближе к Москве. В 1963 году Хохлов женился второй раз.
      Только спустя 37 лет Яна и Николай Хохлов смогли восстановить отношения. Яна так и не вышла больше замуж и поселилась в Иваново — промышленном городе в нескольких сотнях миль от Москвы.
      Бывший офицер КГБ стал заметной фигурой в антикоммунистических околонаучных кругах, но его начальник из МИ-6 предупредил его, что Запад и СССР отвечают "ударом на удар". Когда это случилось, советский контрудар был стандартным и жестоким.
      В сентябре 1957 года Хохлов приехал на конференцию антисоветских активистов в Палменгартен, во Франкфурт. В последний день конференции он выступил с короткой речью, а затем вышел на веранду освежиться. Кто-то протянул ему чашку кофе, которую он не просил.
      Кофе имел нормальный вкус, но по каким-то причинам в его подсознании отложилось, что он выпил только полчашки. После конференции он стал чувствовать себя отчаянно усталым. "Я почувствовал странную тяжесть в желудке и на сердце", — писал он впоследствии. Его начало страшно трясти, и он потерял сознание.
      Друзья, в том числе Георгий Околович, немедленно доставили его в больницу, где был поставлен диагноз острого пищевого отравления. Его состояние ухудшалось, лицо покрылось черными, коричневыми и синими буграми, из глаз выделялась липкая жидкость, а волосы выпадали клочьями. Кровь в его жилах превращалась в плазму, а кости разрушались. Постепенно на свет вышла правда. "В мире есть силы, которым было бы выгодно отравить меня", — сказал он потрясенным врачам.
      Его перевели в американский военный госпиталь, где шесть докторов работали круглосуточно, пытаясь спасти ему жизнь с помощью переливания крови и массированных инъекций стероидов, кортизона и витаминов. Один из врачей установил, что его отравили таллием, но добавил: "Про таллий не было известно, чтобы он разрушал кровеносную систему. Здесь есть что-то еще. Мы узнаем, что именно, когда будем производить вскрытие". Но Хохлов, которому тогда было 35 лет, не умер. "Врачи сказали мне: "Мы не знаем, почему ты выжил", — говорит он сегодня. — Я верующий человек. Кое-кто там, наверху, кое-что может сделать".
      Через шесть недель ему разрешили покинуть госпиталь. Он очень ослабел, но был жив. Спустя несколько месяцев ведущий токсиколог Нью-Йорка получил данные его анализов и пришел к выводу, что его отравили радиоактивным таллием. Металл был подвергнут высоким дозам радиации и добавлен в кофе. Попав в организм, он прожег слизистую желудка и попал в кровоток. К тому времени, как начали проявляться симптомы, таллий уже полностью распался. "Создатели яда знали, что при вскрытии не будет обнаружено никаких следов", — написал Хохлов. Убийцы из 13-го департамента КГБ разработали идеальный яд.
      Позднее Хохлов получил ученую степень в области клинической и экспериментальной психологии и начал новую жизнь в качестве профессора Калифорнийского университета. В 1992 году он получил полное прощение от российского президента Бориса Ельцина. В том же году он вышел на пенсию и впервые за многие годы побывал в России.
      Убийство Александра Литвиненко доказывает, что, несмотря на все перемены, случившиеся в России за последние полвека, некоторые вещи едва ли изменились.

Доза страданий

      Ниже приведен сокращенный фрагмент книги Николая Хохлова "Во имя совести" (1959).
      В воскресенье, 15 сентября 1957 года, Хохлов выпил чашку кофе, в котором был радиоактивный таллий...
      "Внезапно я почувствовал ужасную усталость. Все начало кружиться у меня перед глазами в зале, электрические лампочки запрыгали, раздвоенные лучи света заплясали передо мной. Казалось, мир вокруг меня куда-то исчез, а мое тело сотрясали конвульсии борьбы с какой-то странной силой. Никто не подозревал, что химическое вещество с отсроченным действием орудовало в моем теле, как бомба с часовым механизмом. Вечером в пятницу она сработала в моем организме.
      Я смотрел в зеркало как загипнотизированный. Я увидел, а потом и почувствовал, что мои растрескавшиеся веки покрыты липкими выделениями, что черные пятна сочатся кровью, а кожа на лице сухая, натянутая и как будто горит. Все это и многое другое, что невозможно описать, превратило мое лицо в маску, напоминающую монстров Бориса Карлоффа. Когда я пощупал прядь волос, которая торчала, как у клоуна, то невольно пригладил ее рукой. Прядь осталась в моей ладони. Я потянулся к другой пряди, и снова без малейшего сопротивления и боли она осталась у меня в руке.
      Примерно через неделю после начала болезни доктора обнаружили, что в моей кровеносной системе идет стремительный процесс разрушения. Кровь постепенно превращается в бесполезную плазму. Мне стало трудно есть, пить и даже говорить. Я погрузился в апатию. В тот воскресный вечер, рассказывали мне потом друзья, я приобрел вид умирающего человека".
      Бен Макинтайр, 1 декабря 2006 г.
      The Times /Великобритания/
      (Из проекта "Инопресса"; на второй фотографии — Георгий Околович (слева) с Николаем Хохловым)


          Воспоминания "Право на совесть" (1957) — копия из библиотеки Antisoviet

          Фрагменты из книги:

          Дело было даже не в том, что дисциплина и подписка о сохранении служебной тайны запрещали мне вести откровенные разговоры. Дело было в отношении советских людей к трем словам: «Министерство государственной безопасности».
          До войны, когда миллионы молодых советских граждан еще верили в миф о народности советской власти, сотрудники этого учреждения пользовались, в какой-то степени, репутацией «гвардии революции». Это не касалось, конечно, следователей и офицеров карательных служб внутри Советского Союза. Но по отношению к разведке и контрразведке особой враждебности не было. Многие верили, что борьба за установление коммунистической власти во всем мире отвечает интересам всего человечества.
          Однако после войны, когда новость о том, что система советской власти – фальшивка и несет трудящимся других стран нищету и рабство, стала известна большинству народа, с «рыцарей пролетарской бдительности» слетели последние остатки маскировки. Служебная связь любого характера с Министерством государственной безопасности превратилась в свидетельство связи с символом бесчеловечности и несправедливости. Будучи сотрудником такого учреждения, я не мог ожидать доверия от своих друзей.

    * * *

          Первые три года после окончания войны советское правительство в заданиях, связанных с диверсиями, особенно не нуждалось. Оно свободно хозяйничало в большинстве стран Европы и пользовалось неограниченным доверием западных «союзников». Даже для того, чтобы заполучить обратно советских граждан, доверивших свою жизнь Западу, Сталину стоило только попросить об этом «западных друзей». Сотни тысяч русских людей были вытолкнуты английскими и американскими прикладами навстречу расстрелу и смерти в концлагерях. В советской печати появились сообщения о казни «изменников Родины, захваченных советскими войсками на территории Германии».
          Но постепенно, часть общественных деятелей западных стран начала понимать, какую опасность готовят свободному миру коммунистические правители.
          Началась война, наивно называемая «холодной».

    * * *

          Полковник Прудников попал в Австрию в конце пятидесятого года. Оказавшись в первый раз в жизни за границей, он обалдел, забыл о работе и целыми днями носился по магазинам, выискивая удачные покупки. Он был начальником соседнего отдела МГБ СССР и Евгению Ивановичу не подчинялся, но когда Прудников начал выспрашивать сотрудников, чего бы такого лучше закупить, чтобы спекульнуть, терпение Мирковского кончилось. И Прудникову «совершенно по секрету» рассказали о потрясающей возможности заработать состояние на... изюме. Ему дали совершенно точные данные о бесценке, за который можно купить изюм в Австрии и о колоссальном спросе на этот продукт в Москве.
          Прудников привез в Москву невероятное количество изюма. Состояния он не заработал. Ему пришлось раздать богатство знакомым и родственникам, а часть скормить перепуганной семье, потому, что в Москве было полно своего, русского, очень дешевого изюма. Но кличку «Изюм» Прудников получил.

    * * *

          — Париж чудесный город, но времени для развлечений у вас не будет. У агента, с которым вы встретитесь, есть один хороший друг. Я сказал бы даже, близкий личный друг. Тоже русский эмигрант. Узнайте все, что сможете об этом друге. Его образ жизни, привычки, места, где он обычно обедает, гуляет... Главное, постарайтесь увидеть этого человека. Пусть агент покажет его вам. Надо узнать о нем, как можно больше.
          Судоплатов подобрал со стола круглую пепельницу из зеленого стекла и, взвешивая ее на ладони, медленно проговорил:
          — Нам очень мешает этот «друг». Оч-ч-ень мешает...
          Как бы решившись, он поднял глаза и отчеканил, бросая пепельницу в сторону.
          — Надо убрать его.
          Стук упавшей пепельницы заставил вздрогнуть Иванову.
          Я ответил Судоплатову таким же взглядом в упор.
          — И кому предстоит это сделать?
          Генерал вскинул правую руку с вытянутым указательным пальцем и направил ее на меня.
          — Вам.

    * * *

          И вообще, я всегда принадлежал к той категории советских людей, которые не ждали никакой помощи извне и не приняли бы ее. Мы считали, что иностранные государства стремятся только к защите собственных интересов, а судьба русского народа им безразлична. Те немногие из нас, кто слышал об эмиграции, относили и ее к иностранным силам. Статьи в западной печати, подписанные русскими именами, мы не связывали с нашим собственным сопротивлением советской власти. Мне, например, казалось, что эмигранты, давно покинувшие Россию, потерявшие связь с Родиной, ждали или возврата старых порядков и своих имений, или помощи иностранных интервентов, вроде Гитлера.
          Но в том западном журнале, который перебросил мне через стол Савинцев, я увидел и прочитал вещи, поразившие меня.
          Фоторепортаж рассказывал о деятельности бывших советских граждан, нашедших политическое убежище на территории Западной Германии и объединившихся в организацию со странным названием «НТС». Из немецкого текста я понял, что речь идет о русской подпольной антикоммунистической организации. О смысле борьбы этой организации журнал рассказывал туманно и малопонятно.
          На левой странице были изображены люди, пускающие в воздух воздушные шары с листовками. Лица их были перечеркнуты черными полосками, чтобы избежать опознания. На правой стороне приводились в фотографиях образцы листовок. Я взял увеличительное стекло. Шрифт был русским и, хотя очень мелким, я читал его легко.
          Сначала я рассмотрел карикатуру. На плечах изможденного колхозника лежал пушечный ствол и на нем балансировал Сталин с кнутом. Вдали, на заднем фоне, наблюдал эту сцену советский солдат с автоматом в руках. Подпись к карикатуре призывала солдата, пока у него есть оружие в руках, помочь отцу стать свободным. Карикатура мне понравилась, хотя прямого ответа, что же солдату делать, не давала. Но, прочитав текст листовки рядом, я почувствовал, как у меня перехватило дух. НТС призывал к вооруженной, нашей собственной, Революции против советской власти и установлению свободного народного государства! Я откинулся назад в кресле. Ну, конечно! Ясно, благородно и осуществимо! Мы сами допустили в 1917 году коммунистов к власти и кто же, как не мы сами – русский народ – должен взять у них власть обратно?

    * * *

          «Посев» же оказался именно тем, на что я надеялся. В самом верху первой страницы два лозунга. Один: «За Россию!». Другой: «Не в силе Бог, а в правде (Александр Невский)». Первая страница поделена пополам. С левой стороны передовая. Справа – хроника событий по стране. Прямо так: «по стране». Как будто само собой ясно, что речь идет о нашей стране, о Советском Союзе. Передовые написаны современным живым русским языком. Впечатление, что авторы их живут такими же мыслями и заботами, как и обычные граждане Советского Союза. Нет, не совсем обычные. Вернее, как советские люди, имеющие возможность говорить прямо и открыто. Разбор закулисной трагедии «побед великих строек» мне понятен. Действительно, такие стройки ложатся бременем на народ и цена их в человеческих жизнях невероятно высока. Автор считает, что такие «победы» приближают поражение советской системы. Возможно. Дай Бог...
          На последних страницах газетных номеров отрывки из книги «Дальневосточный заговор». Я смутно знаю об этом времени. Строчки, описывающие кровавую эпопею тридцать седьмого года усыпаны именами людей, о которых я слышал и читал в учебниках и газетах. Кто-то был объявлен врагом народа, кто-то беззвучно исчез. Здесь я узнаю о подоплеке их исчезновения... Вот оно, оказывается, как было...

    * * *

          Как-то в кругу близких мне людей, обсуждалась семейная проблема. Девушка, студентка университета, собиралась выйти замуж за сына военного врача, еврея. Мать ее беспокоил вопрос молодости и жизненной неустроенности влюбленных. Но дядя невесты, прокурор республиканского масштаба, старый член партии, человек с высшим образованием и глава большой семьи, категорически запротестовал по другим причинам.
          — Ты хочешь замуж за еврея? – цинично заявил он девушке в присутствии юноши, о котором шла речь. – Ты что? Тебе жизнь недорога? Не знаешь, что все жиды враги народа? Любой еврей, хоть и родился в России, все равно в Израиль глядит. Всех их надо на одну веревочку собрать, да вздернуть. А ты – замуж!
          Трагедия была не в этом мерзком заявлении. Прокурор говорил, наверное, не только то, что думал, но и то, что слышал на партбюро. Трагедия была в том, что девушка промолчала, а юноша, глядя в сторону, тихо ответил: «судя по тому, что происходит, вы правы...»
          Но встречаться они продолжали, хотя и тайно. И, если евреям действительно пришлось набрать в рот воды, то народное возмущение преступностью власти не находило своей разрядки в антисемитизме. Ненависть и русских, и евреев, и вообще большинства советских людей сосредоточилась на Сталине, как символе антинародной власти. Одновременно, очень многие понимали, что причина зла лежит глубже, чем личность Сталина. Поэтому вопрос выбора между служением власти или сопротивлением ей становился еще более острым.

    * * *

          Жене Берия, его сыну Семену, инженеру-химику и жене Семена, Маше Пешковой, внучке Максима Горького, пришлось разделить общую участь родственников «врагов народа». Они были арестованы и исчезли в неизвестность.

    * * *

          Потом мой отпуск формально кончился. Я приезжал раза два в неделю в Москву, чтобы позвонить по телефону и услышать, что ничего нового пока нет. В эти короткие посещения города, я узнавал также последние новости и слухи. Некоторые из них были мало достоверными, доходившими до меня в десятой редакции. Так было, например, с разговорами об обмене денег. Людей поверивших в слух нашлось много. Сберкассы переполнились хитрецами, помнившими последнюю денежную реформу, когда суммы по вкладам выплачивались рубль за рубль. В то же время в комиссионных магазинах опустели полки. В Парке Культуры и Отдыха, какие-то сообразительные жулики нацепили на старую будку от газированной воды плакат «Сберкасса», достали откуда-то бланки сберкнижек и до прихода милиции успели принять «вкладов» на несколько десятков тысяч рублей.
          Предприимчивые жулики принадлежали, возможно, к волне амнистированных уголовников, нахлынувшей летом 1953 года на центральные города. Этих заключенных выпустили из лагерей по специальному указу Верховного Совета, наверное, чтобы доказать народу гуманность новой власти. Амнистированных быстро окрестили «отпускниками». Среди них политических не было, тех амнистия не касалась. Получив свободу, но не найдя честных возможностей сносно жить, отпускники возвращались к старому ремеслу и вскоре попадали обратно в лагерь.
          Брат одной из моих однокурсниц вернулся в Москву после многолетней работы в Магадане. Мы не знали о том, что у нее есть родственник – лейтенант охранных войск МВД, но Митя оказался хорошим человеком, совсем молодым, почти мальчишкой и неиспорченным службой в карательных органах.
          Он пришел к ней в гости, когда мы «зубрили» старославянский язык. Принес с собой гитару и четвертинку водки, не дал нам заниматься и стал рассказывать о поездах, в которых «отпускников» возят в запломбированных вагонах, о том, как эти вагоны взламываются изнутри и бунтующие амнистированные берут приступом целые города. Потом, по карте Советского Союза, мы попытались подсчитать количество лагерей в СССР и число заключенных в них. У Мити были данные в соответствии со служебными бумагами. По самым скромным подсчетам выходило 12 миллионов человек, среди которых уголовники составляли ничтожный процент. В СССР политзаключенных в два раза больше, чем членов коммунистической партии. Это потрясло нас. Митя пытаяся петь магаданские песенки под гитару, вроде: «Там сопки голые, большой мороз, большие трудности я перенес...», или: «нам электричество устроить жизнь позволит...» Нам было уже не до веселья. Двенадцать миллионов человек за колючей проволокой!

    * * *

          Среди миллионов советских граждан, попытавшихся искать политического убежища у западных союзников, было также много членов НТС. Вместе с другими русскими людьми они были выданы советскому правительству. Слепота и цинизм, свойственные политике западных «демократий», еще раз оказали услугу советской власти.
          Совместными усилиями гестапо, советской власти и западных союзников, к концу войны НТС был практически разгромлен. От личного состава этой организации уцелело лишь несколько человек, рассыпанных по послевоенной Европе.

    * * *

          Мелочи, рассыпанные между строчками его рассказов, рисовали образ скромного и честного человека, живущего не для себя, а для идеи. «Минский» помнил даже такие вещи, как посылки из США и Канады, приходившие на адрес Околовича. Околович объяснил как-то юноше, что эти посылки приходят от русских эмигрантов, собирающих деньги и вещи для поддержки организации, где работает Околович. Иногда в посылках попадались долларовые бумажки, запрятанные в плитках шоколада или пакетах печенья. «Минский» хорошо знал, что эти деньги Околович передавал организации. Читая страницу за страницей, я понимал, что стяжателем Околовича нельзя было назвать ни в коем случае. Рассказы «Минского» только подкрепляли мое ощущение, что в лице Околовича советская власть имеет противника опасного именно искренностью и самоотверженностью своей борьбы.
          Сведения, полученные от «Минского», дали возможность советской разведке развернуть в 1951 году конкретные операции против Околовича, Была сформирована боевая группа из трех немцев, агентов отдела советской контрразведки в Берлине. Группа получила 15 тысяч западных марок, ампулы с морфием, шприцы и задание: оглушить Околовича, вспрыснуть ему морфий и вывезти его в советскую зону. В случае невозможности похищения разрешалось ограничиться ликвидацией.

    * * *

          Вдоль ступеней перед мавзолеем стояли офицеры МВД. Они не делали никаких подгоняющих жестов, но зорко следили за проходящими. Кого-то остановили и попросили выйти из рядов. В руках у него был портфель. Вход в мавзолей со свертками не разрешался. Мы прошли мимо застывших в каменной стойке часовых и вступили в небольшое квадратное помещение с очень низким потолком. Прямо перед нами была мраморная стена с лампами молочного цвета. Попав в это помещение, посетители снимали шапки, а потом поворачивали влево к лестнице, круто уходящей вниз. Лестница как бы огибала мавзолей и спускалась под него. Внизу, на небольшой площадке, очередь опять резко свернула, на этот раз вправо. Я успел заметить на другой стороне площадки высокую дверь, отделанную бронзой. На ручках двери висели массивные сургучные печати на белых шнурках. «Наверное, подземный ход из Кремля, – подумал я, – по которому в праздники высокопоставленные лица проходят на трибуну».
          Затем мы вошли в центр мавзолея. Перед нами снова оказалась гигантская мраморная плита. Привыкнув уже к полумраку, мы разглядели справа лестницу, идущую вверх, мимо черных стен. Поднявшись на несколько ступенек мы поняли, что из-за края гранитного парапета струится розовый свет. Еще несколько шагов вверх и мы увидели оба гроба. Они стояли за парапетом, слева от нас, на широком пьедестале. Мы невольно задержали свой шаг. В ближнем гробу лежал Ленин. Гроб казался колоссальным и основание его растворялось в темноте. Ноги и живот трупа были закрыты черным полотнищем, похожим на просмоленное покрывало. Затем виднелся серый френч, скрещенные кисти рук и острая рыжая борода, приподнятая кверху. Квадратная группа розовых ламп бросала на лицо мертвеца фантастический отблеск. Сзади нас раздался тихий, но внушительный голос: «не задерживайтесь, граждане». В углу маячила фигура охранника. Мы пошли вдоль парапета. Парапет огибал гробы с трех сторон. Рядом с ним молча двигался поток людей. Тишину нарушали только шарканье шагов и шопот охранников, напоминавших, что задерживаться нельзя.
          Параллельно с Лениным, во втором гробу, лежал Сталин. Такое же смоляное покрывало до половины туловища и такая же квадратная группа розовых ламп над лицом. Но на военном мундире, рядом с цветными полосами орденских планок, сверкали две золотые звезды. И если лицо Ленина не казалось мертвым, то лицо Сталина отливало трупной синевой, а щетина усов казалась приклеенной. Мы усердно вертели головами, стараясь запомнить детали, но уже через несколько секунд миновали гроб и, свернув в какую-то дверь, оказались вдруг на улице. Мне показалось, что у обоих агентов вырвался невольный вздох облегчения. И я почувствовал своеобразную радость, что снова попал на свежий воздух, к жизни и свету.

    * * *

          Над звонковой кнопкой нет никакой надписи. Я слышу, как дребезжит звонок в глубине квартиры. В полуоткрывшейся двери стоит Околович. Смотрит на меня спокойно и вопросительно. Он старше, чем на фотографии, меньше ростом, волосы реже и светлее, другие глаза. Но это должен быть он. Тот же длинный овал лица, острый подбородок, очки, приспущенные на горбинку носа. Околович молчит, придерживая дверь, и изучает меня с настороженным любопытством. Я стараюсь, чтобы мой голос зазвучал как можно естественнее:
          — Георгий Сергеевич?
          Он все же слышит, наверное, что я волнуюсь.
          — Да... я... – отвечает Околович, но войти не приглашает.
          Итак, мы встретились. Самое трудное, видимо, позади. Все становится сразу обычным и простым. Я облегченно улыбаюсь и спрашиваю уже совсем спокойно:
          — Можно к вам на минутку?
          — Д-да... конечно... – говорит он нерешительно, приоткрывает дверь и пропускает меня в квартиру.
          Я бегло осматриваю переднюю. К ней примыкает небольшая кухня. Через другую дверь видна часть жилой комнаты. Все тихо, никого нет, ничего подозрительного не заметно. Не закрывая входную дверь, Околович продолжает:
          — Собственно говоря, я вас не знаю и...
          Я прерываю его почти веселым голосом:
          — Зато я вас знаю очень хорошо. Если вы разрешите мне присесть, я все объясню. Вы один дома?
          Последние мои слова звучат больше утвердительно. Околович смотрит на меня пристально с секунду, переводит взгляд на пролет лестницы, где по-прежнему никого нет, пожимает слегка плечами и закрывает входную дверь.
          — Да, один... – говорит он, наконец, и показывает мне на жилую комнату: – проходите.
          Маленькая комната кажется мне набитой старой мебелью. Широкое окно задернуто шторами. Я сажусь на диван. Околович опускается в кресло напротив. Он, вероятно, уже понял, что происходит что-то совсем необычное, глаза его очень серьезны. Он подался мне навстречу, как делают люди, желающие подбодрить собеседника, и выжидающе молчит. Я стараюсь найти подходящие слова.
          — Георгий Сергеевич... Я приехал к вам из Москвы... ЦК КПСС постановил вас убить. Выполнение убийства поручено моей группе...
          Околович все еще молчит. На лице его ничего не дрогнуло и сам он остался неподвижным. Только подбородок чуть опустился книзу, – знак понимания того, что он внимательно слушает. Я продолжаю, стараясь высказать самое главное прежде, чем он примет какое-либо решение:
          — Я не могу допустить этого убийства... По разным причинам. А положение сложное. Здесь, в Германии находится целая группа. С надежными документами, крупными суммами денег, специальным оружием. Агенты опытные и хорошо подготовлены к этому заданию. Правда, вся операция находится пока под моим контролем. Но я один не сумел найти выхода. Решил придти к вам предупредить и посоветоваться, что же делать дальше. И вам, и мне... Могу еще добавить, что я капитан советской разведки. У меня в Москве остались жена и сынишка. При первой нашей с вами ошибке они могут погибнуть...


    Ссылки:

    Интервью с Николаем Хохловым "Отцы и дети. Дети шпионов" на радио "Свобода" (2002)
    Интервью с Николаем Хохловым "Возможная причастность бывших сотрудников КГБ к физическому устранению Юрия Щекочихина и попытке отравления Бориса Березовского" на радио "Эхо Москвы" (2003)
    Интервью с Николаем Хохловым: "Свою историю болезни я так и не видел... Зачем?" в "Новой газете" (2004)
    Николай Хохлов: "Встреча с прошлым" в "Новой газете" (2004)

    Страничка создана 20 сентября 2007.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768