Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Виктор Андреевич КРАВЧЕНКО
(1905-1966)

      Виктор Андреевич Кравченко (11 октября 1905, Екатеринослав, ныне Днепропетровск — 25 февраля 1966, Нью-Йорк) — советский невозвращенец, который описал личную и политическую жизнь советского чиновника в своей книге "Я Выбрал Свободу" (1946).
      Родился в семье революционеров, Кравченко стал инженером и работал в области бассейна Дона. Вступил в Коммунистическую партию в 1929. Он засвидетельствовал крупномасштабный голод украинского крестьянства как часть перехода Советского Союза к коллективизации (Голодомор). Это представление крупномасштабного списка убитых через запланированное голодание и исполнение при Сталине отчуждало его от советского режима.
      В течение Второй Мировой войны он был капитаном Красной Армии прежде, чем быть направленным к советскому Торговому представительству в Вашингтоне, округ Колумбия. В 1943 он оставил свой пост и попросил политическое убежище у властей Соединенных Штатов, в то время как Советские власти потребовали его выдачу как предателя. Ему было предоставлено политическое убежище и, живущий под псевдонимом, чтобы избежать судьбы предшествующих невозвращенцев, женился на Синтии Кушер и имел двух сыновей Эндрю и Энтони, которые оставались в неведении истинного лица их отца.
      Кравченко стал известным благодаря его книге "Я Выбрал Свободу", открывающей глаза на коллективизацию, советские тюрьмы и лагеря, использование рабского труда народа. Его публикация была встречена громкими нападками Советским Союзом и международными коммунистическими партиями. Одно такое нападение французским коммунистическим еженедельником "Леттрэз Франсэз", который обвинял его в том, что он лгун и Западный шпион, привело к иску для клеветы. Расширенное испытание 1949, показывающее сотни свидетелей, было дублировано в "Суде Столетия". Пока Советская сторона приглашала свидетелей из числа прежних коллег и бывшей жены Кравченко, чтобы осудить его, адвокаты Кравченко представили оставшихся в живых узников советских тюрем и лагерей. Среди них была Маргарет Бубер-Нейман, вдова известного немецкого коммунистического лидера Хайнца Неймана. Сама она была сослана в ГУЛАГ. Во время договора Молотов-Риббентроп в 1939 она была возвращена в Германию и заключена в тюрьму в Равенсбрюке. Ее прошлое явилось утверждением факта отсутствия различий между советскими и нацистскими режимами.
      Процесс закончился победой Кравченко, который, получивший только символическую денежную компенсацию, нанёс ощутимый удар по международному Коммунизму.
      Его смерть от пулевых ранений в его квартире остается неразгаданной, хотя по официальной версии было самоубийство. Его сын Эндрю полагает, что он был жертвой экзекуции КГБ.
      (Из проекта Wikipedia)


      Виктор Кравченко родился в 1905 году в Екатеринославле (Днепропетровск) в семье рабочего. Отец его неоднократно преследовался за революционную деятельность и при царизме был революционером-подпольщиком.
      В. Кравченко в 1927 году был призван в Красную армию. В это время он уже был комсомольцем. В 1929 году, после демобилизации, работая мастером на заводе имени Петровского, Кравченко вступил в партию. В это же время Кравченко поступил в Харьковский технологический институт и окончил его в 1935 году. После института Кравченко стал начальником трубопрокатного цеха на Никопольском комбинате. В разгар войны, в 1942 году, Кравченко был назначен начальником Управления военного снабжения Совнаркома РСФСР. В июне 1943 года он был послан в Соединенные Штаты для закупок вооружения Советскому союзу и в начале апреля 1944 г. бежал из советский миссии и поставил себя под защиту американского народа.
      В настоящее время В. Кравченко получил американское подданство и живет в Америке.
      (Из книги "Я избрал свободу", 1946)


      ...С января 1949 года, когда в парижском суде слушалось дело В.А.Кравченко, автора книги «Я выбрал свободу», газета, благодаря моему репортажу из зала суда, стала выходить два раза в неделю.
      Я опять, как десять лет тому назад, сидела в суде на скамье прессы, в одном ряду с корреспондентами «Таймса», «Известий», канадских и французских газет. Дело было шумное, в то время — важное, и личность самого Кравченко, вчинившего иск французской коммунистической газете за дифамацию, довольно красочная. В публике иногда появлялись Андре Жид, Мориак, Арагон. И вечером на тротуаре собиралась толпа любопытных взглянуть на самого Кравченко. Я спешила домой, зная, что после того, как в «Леттр Франсез» была на меня карикатypa, за мной посматривают, и, стараясь миновать темные улицы, приезжала домой. До поздней ночи работала я над отчетом. В семь часов утра из редакции за ним являлся посыльный. Позже газета выпустила весь репортаж отдельной книгой — на газетной же бумаге, и книга давно рассыпалась в пыль.
      Вкратце это дело, теперь забытое, сводилось к тому, что один из членов советской закупочной комиссии, посланный из СССР в США в 1943 году, решил не возвращаться обратно и остаться в Америке. В апреле 1944 года он порвал с Москвой и затем написал и издал книгу, где рассказывал о причинах этого разрыва, о жизни в Советском Союзе и о том, как Сталин проводит свою политику по отношению к крестьянству, технической интеллигенции и старым большевикам. Судьба книги Кравченко была необычна: ее перевели на двадцать два языка, и она читалась повсюду. Французский литературный еженедельник, который можно назвать «неофициально коммунистическим», начал кампанию против него, понося его имя, оскорбляя его, доказывая, что книга написана не им и что сам автор фашист, игравший в руку Гитлера. Но для многих, и в том числе для меня, корень всего дела находился в том факте, что советская система концлагерей получила наконец широкую огласку. О ней говорил и Кравченко в своей книге, и свидетели, вызванные им, бывшие заключенные в Колыме и Караганде. Вопрос о лагерях внезапно встал во Франции во весь свой рост. «Леттр Франсез», конечно, отрицала существование лагерей, и свидетели, его вызванные, утверждали, что все это выдумки. Видеть собственными глазами, как бывший министр, или всемирно известный ученый, лауреат Нобелевской премии, или профессор Сорбонны с Почетным легионом в петличке, или известный писатель приносили присягу на суде и под присягой утверждали, что концлагерей в СССР никогда не было и нет, было одним из сильнейших впечатлений всей моей жизни. Публика, настроенная в пользу Кравченко, встречала эти утверждения враждебными выкриками. Когда в 1962 году я прочла рассказ Солженицына про советский концлагерь и узнала, что рассказ этот вышел во французском переводе, я ждала, что хоть один человек из присягавших и лгавших суду в 1949 году откликнется на это произведение. Но этого не случилось.
      (Из книги Нины Берберовой "Курсив мой")


    Книга "I Chose Freedom" (1946) (полная версия на английском языке, копия из библиотеки AntiSoviet)

    Книга "Я избрал свободу" (1946) (издание любезно предоставлено библиотекой Йельского университета, г.Нью-Хэйвен, Коннектикут) — май 2007

          Из аннотации издательства:
          Книга Виктора Кравченко „Я избрал свободу" нашумела в Америке и приобрела всеобщую известность.
          Виктор Кравченко, в прошлом коммунист и крупный работник советского аппарата, воспользовался своей командировкой в Америку, чтобы порвать с советским режимом. Он стал невозвращенцем. Его книга, в которой с исключительной правдивостью освещается жизнь советской страны, правящих верхов и задавленных гнетом низов, сыграла немалую роль в формировании правильного отношения мирового общественного мнения в советскому тоталитарному режиму.
          Виктор Кравченко не писатель и не журналист. Тем сильнее звучит его простой и правдивый рассказ о советской стране, в которой он был не рядовым исполнителем, а принадлежал к коммунистической элите. Кравченко ничего не приукрашивает, ничего не добавляет и ничего не убавляет из того, что он видел и пережил. Его честная и правдивая книга — это освещение пути, по которому даже убежденный коммунист, если он правдивый и честный человек, неизбежно приходит к отрицанию коммунизма и к борьбе с ним. В этом и есть великое значение Кравченко, в которой автор показал, что даже коммунистическая элита, выросшая из народа и не потерявшая честности и мужества, уходит от Сталина, от его окровавленного политбюро, от насилия и произвола, чинимого в стране самой страшной и невиданной по жестокости диктатурой.
          К сожалению, мы не в состоянии, по техническим причинам, издать книгу В. Кравченко на русском языке. Мы даем лишь сокращенный перевод этой книги, которая еще многих наших соотечественников заставит выбрать для себя свободу, по примеру Кравченко.
          Издательство надеется, что сокращенный перевод книги В. Кравченко — „Я избрал Свободу" будет прочитан каждым русским, и не только русским, кто задумывается над судьбами родины, растоптанной коммунистическим сапогом.

    Фрагменты из книги:

          Среди подсудимых последнего московского процесса я лучше других знал Пятакова, посколько он был первым заместителем Орджоникидзе. Я лично посещал его по служебным делам много раз и присутствовал на заседаниях, которыми он председательствовал. Он был высокий, солидный человек с длинной бородой и высоким лбом мыслителя. Его решения были всегда обоснованы и честны. Он никогда не удовлетворялся суждением вторых лиц о техническом процессе, но всегда производил многократную проверку, прежде чем выносил какое либо решение.
          Я знаю, что Пятаков не имел ни малейшего сходства с тем „преступником", который был обрисован на суде или с тем глупым болтуном, которого я позже увидел с удивлением в странной американской книге, под названием „Моисея в Москве". Вследствие моей работы и моих технических связей, я встречал буквально сотни людей, близко связанных с промышленностью и в частности с теми заводами, на которых будто бы проводился „саботаж" Пятакова. Ни один из них, конечно, не верил ни одному слову из обвинения, хотя многие из них оправдывали суды по политическим причинам.

    * * *

          Орджоникидзе давно страдал от острой астмы и поврежденной правой почки. Он часто шутил над своими страданиями. Несколько раз я видел его изнеможенного, после напряженной работы при страшных болях, почти до потери сознания. Когда в 1936 году началась сверхчистка, выметая тысячи его ближайших друзей и сотрудников по партии и тяжелой промышленности, он заявил Сталину протесты, устраивал бурные сцены на заседаниях Политбюро, сражался, как тигр, с НКВД. Его здоровье стало ухудшаться. Удар от ареста Пятакова, его ближайшего помощника, резко повлиял на его здоровье.
          Один мой друг был в его кабинете, когда кто то принес ему известие об аресте выдающегося инженера, директора одного из подчиненных ему больших трестов. Комиссар побагровел от ярости, глаза его сверкали, он ругался и клял всех так, как может ругаться только темпераментный грузин. Ягода, глава НКВД, и главный архитектор первых больших чисток, был к этому времени уже расстрелян. Новым начальником советской инквизиции был ненавидимый Ежов. Орджоникидзе позвонил Ежову и непередаваемым языком потребовал, чтобы тот ему сообщил, почему этот инженер был арестован без его разрешения. „Ты, маленький недоросль, ты, грязный паразит", слышал мой друг, как кричал комиссар, „как ты посмел! Я требую чтобы ты послал мне документы об этом деле, все и немедленно!"
          Потом он позвонил Сталину, по прямому проводу, который соединял основных вождей диктатуры. К этому времени его руки тряслись, его глаза были налиты кровью и он держался за то место в спине, где болела его почка.
          „Коба", услышал мой друг, как он ревел в телефон — Коба, это уменьшительное имя Сталина — „почему ты позволяешь НКВД арестовывать моих людей, не известив меня?"
          Было долгое молчание, пока Сталин говорил на другом конце провода. Затем Орджоникидзе прервал:
          „Я требую, чтобы это своеволие прекратилось! Я все-таки член Политбюро! Я подниму страшный скандал, Коба, если даже это будет последнее, что я сделаю перед смертью!"
          Два дня спустя, к полной неожиданности для семьи и лечивших его врачей, Орджоникидзе умер. Есть такие, которые считают, что в момент отчаяния он принял яд. Есть другие, которые считают, что его отравил доктор Левин, — тот самый врач, который позже признался в отравлении Максима Горького.

    * * *

          За обедом я рассказал ему, что привело меня в Москву. Я не скрыл ничего. Товарищ Миша лично знал Ленина, Бухарина и других гигантов революции. Он был на ты со всеми нынешними вождями, начиная от самого Сталина. Вдова Ленина, Крупская, часто встречалась с ним. С ним обращались, во всяком случае до периода сверхчистки, нынешние вожди как со своим человеком.
          Когда я рассказал ему мою историю, особенно об обвинениях против моего отца, его товарища по баррикадам, старый Миша пришел в ярость. Он оттолкнул свой стул и бросился в кладовую, откуда вытащил тяжелую, ржавую цепь. Он поднял звенящий металл обеими руками над своей седой головой и потрясал цепью в бешенной ярости.
          "Я носил эти кандалы десять лет, потому что я верил в правду, в справедливость, в лучшую жизнь!" кричал он. „А сейчас опричники, которые называют себя революционерами, мучают наших детей! Будь они прокляты! Будь прокляты садисты, заливающие кровью Россию!"

    * * *

          Было очевидно для каждого инженера, что этот химический завод, также как и многие из новых советских промышленных предприятий, работал с большими перебоями. Строительство было спешным и во многих отношениях незаконченным. Монтаж был убогим. Рабочие были недостаточно подготовлены. Правда заключалась в том, что недостаток опыта и ошибки были причиной несчастных случаев здесь до чистки и они продолжали вызывать несчастные случаи сейчас, когда „враги народа" были уже уничтожены.

    * * *

          „Между прочим, товарищ Кравченко, лучше не упоминать, что мы слушали германскую пропаганду по радио. Вы знаете, на всякий случай. Береженого и Бог бережет".
          „Я уверен, что половина Москвы слушала", сказал я.
          „Они не будут слушать завтра. Мне только что звонили по телефону: завтра будут реквизированы все радио-приемники".
          „Реквизированы? Зачем?"
          „Вероятно для хранения".
          Это было именно то, что произошло на следующий день, в Москве и в остальной стране. Все граждане, под угрозой наказания должны были сдать свои приемники в ближайший район милиции. В других странах слушать врага было запрещено под угрозой наказания. В России народу в такой степени не доверяли: у людей просто отняли приемники.

    * * *

          Потребовались месяцы прямого знакомства с немецкой жестокостью, чтобы преодолеть моральное разоружение русского народа. Русские люди должны были снова научиться ненавидеть нацистов, после двух лет, в течение которых Гитлер изображался как друг России и как друг мира. Не следует забывать, что в первые недели войны целые дивизии Красной Армии сдавались противнику почти без борьбы.
          Если бы вторгшийся враг оказался более человечным и обнаружил больше политического разума, он бы избежал большей части ожесточенного партизанского сопротивления, беспокоившего его день и ночь. Вместо этого, немцы, в своем фантастическом рассовом ослеплении, убивали, мучили людей и угоняли в рабство. Над коллективизацией, которую ненавидило большинство крестьян, завоеватели поставили немецкое господство. Вместо ужасного НКВД немцы принесли свое ужасное Гестапо. Таким образом немцы проводили превосходную работу для Сталина. Они превратили громадное большинство населения, как в захваченных областях, так и в тылу и в армии в своих врагов. Они дали Кремлю материал для разжигания всенародной ненависти к захватчикам.
          Если бы мы воевали против демократической страны, гуманной, просвещенной, несущей нам дар свободы и государственной независимости в семье свободных народов, то вся картина была бы иной. Но русским дали только выбор между своей тиранией и тиранией иноземной. Тот факт, что они предпочли свои цепи иностранным, едва ли может служить особым источником гордости для советских диктаторов.
          Миллионы тех, которые героически сражались против нацистов на полях сражений и в партизанских отрядах, мечтали о новой России, освобожденной от диктатуры одной партии или одного человека и надеялись, что такая свободная, демократическая Россия восстанет из золы и развалин.

    * * *

          За границей неизвестно — а правда требует это разоблачить — что на фронтах позади Красной Армии находились специальные заградительные отряды. Они были составлены из войск Управления Государственной Безопасности НКВД и были связаны с политическим управлением армии. Задача их была в том, чтобы задерживать бегущих солдат, препятствовать отступлению без приказа. Они имели право расстреливать каждого, покинувшего свою часть без разрешения, по какой бы то ни было причине, и не колебались использовать это право; однако, обычно они передавали задержанных солдат военным трибуналам.

    * * *

          Забуду ли я когда либо время, когда мы собирали тысячи простых школьных компасов и экономно распределяли их между различными фронтами. Приказ за подписью Сталина требовал пятьдесят тысяч военных компасов, но необходимой магнитной стали просто невозможно было получить.
          Забуду ли я когда либо заседания, отчаянные телефонные звонки, отборные ругательства и надрывание сердца в поисках простых подков? Тысячи животных, а часто и кавалеристов, гибли из-за недостатка подков, но оказалось, что их производство задерживалось отсутствием металла и малой производственной способностью двух уральских заводов, производивших подковы. Требование на подковы пришло от маршала Буденного и, таким образом, случайно дало мне представление, где он находился. Он был удален от своего высокого командного поста и после этого исчез; ходили даже слухи, что он был ликвидирован. Теперь я узнал, что его столкнули до заведывания отделом кавалерийского снабжения.

    * * *

          Некоторые из нас, в Совнаркоме, знали о случаях массового уничтожения заключенных, когда выяснилось, что их невозможно эвакуировать, это происходило в Киеве, Минске, Смоленске, Харькове, в моем родном Днепропетровске, в Запорожье. Один такой эпизод остался у меня в памяти в подробностях. В маленькой Кабардино-Балкарской советской „автономной республике", вблизи Нальчика, находился молибденовый комбинат НКВД, работавший на принудительном труде. Когда Красная Армия отступала из этого района, несколько сотен заключенных, по техническим причинам, не могли быть своевременно вывезены. Директор комбината, по приказу комиссара кабардино-балкарского НКВД товарища Анохова, расстрелял из пулеметов этих несчастных мужчин и женщин до одного. После того как этот район был освобожден от немцев, Анохов получил свою награду и был назначен председателем совнаркома этой республики.

    * * *

          Сообщения газет о моем разрыве со сталинским режимом говорили, что попробовав американскую демократию, я разочаровался в сталинском коммунизме. Они говорили, что непосредственное знакомство с американской свободой заставило меня покинуть советскую закупочную комиссию. Это сделало мою историю более драматичной и служило хорошим комплиментом Соединенным Штатам. Но это не было правдой. Правда заключается в том, что я давно принял решение сбросить тоталитарную смирительную рубашку при первом случае, где бы и когда бы этот случай не представился. Если бы я был назначен в Китай или Патагонию, а не в Соединенные Штаты, я сделал бы ту же попытку получить свободу для выполнения той задачи, которую я поставил перед собой.
          Эта была задача, которую я поставил перед собой сознательно, хотя я и не могу вполне точно установить момента, когда мое решение окончательно созрело, это был результат чувств, которые созрели внутри меня медленно, но неизбежно. Меня понуждало к этому все то, что я пережил и продумал. В этом принимало участие мое детство и влияние грубоватого идеализма отца, также как и глубокая вера моей матери. Их доброта, их любовь к человечеству были разного характера, но одинаковы по сути. И эта их внутренняя сущность, безусловно, отразилась и на мне.


    Нина Берберова. Книга "Дело Кравченко. История процесса" — май 2007

          Из предисловия автора:
          Французский перевод книги В. А. Кравченко «Я выбрал свободу» вышел в 1947 году, и тогда же получил премию Сент-Бева, одну из многочисленных французских литературных премий. 13 ноября 1947 года, в прокоммунистической еженедельной газете «Лэттр Франсэз», была напечатана корреспонденция, подписанная «Сим Томас», присланная якобы из Америки, под названием «Как был сфабрикован Кравченко». В этой статье автор, американский журналист, рассказывал о своей встрече и беседе с неким агентом ОСС, т. е. американской секретной службы. Этот агент открыл журналисту «тайну книги Кравченко».
          Кравченко, узнав об этой статье, сейчас же привлек к суду французскую газету. На основании ст. 92, 32 и 33 закона 29 июля 1881 года и дополнения, сделанного 6 мая 1946 года, он требовал с «Лэттр Франсэз» три миллиона франков.
          Через восемь дней газета уже опубликовала список своих свидетелей, которых она вызывала на процесс, ей вчиненный. В такой короткий срок она успела снестись не только с Америкой, но и с СССР. Свидетелей было около сорока.
          13 января «Лэттр Франсез» обратилась во французское министерство иностранных дел с просьбой дать въездные визы 16-ти советским свидетелям и трем, живущим в Америке и Англии. Визы эти тотчас были даны. Однако, свидетели из Москвы явились только в последнюю минуту перед выступлением в суде, когда процесс уже был начат, и лишь в количестве пяти человек. Свидетели же Кравченко, количеством более 20-ти, были заблаговременно привезены из Германии, где они проживают в качестве «Ди-Пи» в американской и французской зонах.
          Как выяснилось позже, адвокаты Кравченко и он сам получили более 5000 предложений от новых эмигрантов приехать свидетельствовать на процесс. Из этого количества были выбраны люди, знавшие Кравченко или знавшие его первую жену, Зинаиду Горлову, или жители Днепропетровска и Харькова, которые могли лучше других помнить условия жизни, описанные в книге. Таким образом, в Париж приехали инженеры, сотрудники Кравченко, его учитель по Харьковскому институту, колхозники, раскулаченные в 1931—32 гг., студентка-медичка, учившаяся вместе с З. Горловой в свое время, и другие лица. Часть из них говорила по-русски, часть по-украински.
          Дело Кравченко началось слушанием 24 января 1949 г. Предполагалось, что оно продлится 9 дней. Оно закончилось 22 марта, после 25-го заседания. Приговор был вынесен через 10 дней.
          Предлагаемый читателю репортаж не есть стенограмма процесса. Записанный непосредственно в течение 25-ти заседаний суда, он занимает немногим более ста страниц, в то время, как стенограмма тех же 25-ти заседаний занимает более 2000.
          Поэтому, автор репортажа заранее просит простить его, если его работа покажется недостаточно полной. Непосредственная запись, конечно, не может конкурировать с записью стенографической, но у нее есть перед этой последней одно преимущество: она, схватывая самое главное, старается быть живой.

    Фрагменты из книги Нины Берберовой:

          Миллионы людей хотели бы сделать то, что сделал я, и среди тех свидетелей, которых Политбюро пришлет на мой процесс, будут люди, которых я знаю, которых я знал, и которые думают, как я, но у них остались заложники в Москве, их жены и дети, и они ничего об этом не скажут.
          То, что я сделал, я сделал и для русского народа, и для всего мира, чтобы все люди знали, что советская диктатура есть варварство, а не прогресс.
          Я — сын и внук рабочего. Я сам рабочий. Из рабочих я поднялся на советские верхи. И теперь я говорю советской власти:
          Вы украли революцию.
          Вы научили русский народ страху.
          Вы задушили его террором.
          Вы украли у него его победу над внешним врагом.
          Вы грозите миру неслыханным ужасом новой войны. Вы грозите ему оружием мирового коммунизма.

    * * *

          — Победа над фашистами, — возвышает Кравченко голос, — не победа советского режима, но победа моего народа. Его жертвенность, его труд, его мужество победили немцев. Революции делаются не для индустриализации, — продолжает он, — но для человека! Если бы не страх, не хаос, не террор, Россия была бы могущественная страна.

    * * *

          Из сотен тысяч «перемещенных лиц» Кравченко сумел выбрать людей, горячих патриотов своей родины, на основании фактов, с цифрами, датами и именами в руках, пришедших рассказать французскому суду о русской жизни. Все они были — на высоте!
          Дельно, точно, спокойно, отчетливо рассказывали они и о голоде времен коллективизации, и о ссылках в Сибирь, и о советско-германском союзе, и о неравенства классов — о страшной, горькой доле целой страны каторжан.
          Ответчики и их адвокаты, ставя свои вопросы, старались уличить депортированных немцами людей в коллаборации, в том, что они вольно выехали в Германию при приближении красной армии. Но чем больше ставились вопросы, тем яснее становилось, что за каждым свидетелем — стоит правда, о которой они говорят так, как могут говорить только люди с абсолютно чистой совестью.

    * * *

          Красивый человек, с умным, энергичным лицом, Кизило год тому назад излечился от туберкулеза, которым болел, вследствие испытанных мучений в подвалах НКВД. Он рассказывает подробно о пытках, которым подвергался после того, как его обвинили в бухаринско-троцкистской ереси, о том, как в камере, рассчитанной на 24 человека, помещалось 136 заключенных, которые могли только стоять, а если ложились, то им отмерялось место спичками.
          Он видел избиваемых женщин, детские камеры; он видел, как водили на расстрел. Он объяснил суду, что такое «ласточка» (когда ребенка связывают по рукам и ногам, бросают об пол и бьют), что такое «кошка» (решетка у колес последнего вагона поезда, в котором едут заключенные, чтобы они не могли проскочить под колесами).
          В пути, в скотских вагонах, заключенным давали соленую рыбу и хлеб, с сибирской станции шли сто километров пешком по сорокаградусному морозу. По пути слабых пристреливали (так погиб директор треста в Казахстане и знакомый свидетеля, врач).
          В Северо-Уральском лагере те, кто был осужден более, чем на 10 лет (как сам свидетель), были назначены на тяжелую работу — делать ружейные болванки.
          — Здесь я увидел академиков, наркомов, 14-летних мальчиков, евреев, грузин, поляков, киргизов. Это был тоже Советский Союз, только другой... Возвращаясь после работы (12 километров пешком), сушили одежду, ложась на нее на ночь.
          Кизило написал домой жене жалобу. Она размножила эту жалобу и разослала во все учреждения. В это время Ежов был смещен, и Кизило был помилован. Он вернулся на родину и спросил: «за что меня 18 месяцев тиранили?» Но ему дали понять, что лучше обо всем забыть и ни о чем не спрашивать.

    * * *

          — Я сын железнодорожного рабочего, — говорит Лебедь, — начал свою карьеру с должности машиниста. Был членом партии и, как таковой, под контролем НКВД, устраивал в железнодорожных мастерских и на станциях встречи знатных иностранных гостей. Мастерские украшались цветами, рабочим раздавалась новая спецодежда. Иностранцев встречали торжественно, а после их отъезда новая спецодежда отнималась и все приходило в прежний вид.
          Вот почему никто из иностранцев понятия не имеет о том, что происходило и происходит в СССР.

    Страничка создана 6 мая 2007.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768