Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



 

Надежда Яковлевна МАНДЕЛЬШТАМ

(1899-1980)

          Надежда Яковлевна Мандельштам (Хазина) родилась 30 октября 1899 года в Саратове.
          Отец — присяжный поверенный, мать — врач.
          В детстве бывала в Германии, Франции и Швейцарии, получила хорошее гимназическое образование.
          В начале 40-х годов сдала экстерном за университет и защитила диссертацию.
          В 1919 году Надежда Яковлевна становится женой поэта Осипа Мандельштама. [Осип привез жену из Харькова]. "Жизнь моя, — писала она, — начинается со встречи с Мандельштамом."
          В 1934 году, когда поэт был арестован, отправляется вместе с ним в Чердынь и Воронеж.
          После второго ареста Мандельштама, в ночь с 01 на 02 мая 1938 года, и последующей смерти поэта в пересыльном лагере под Владивостоком Надежда Мандельштам посвящает свою жизнь сохранению поэтического наследия мужа.
          В 60-е годы она пишет книгу "Воспоминания" (первое книжное издание: Нью-Йорк, изд-во Чехова, 1970), затем, в начале 70-х, выходит следующий том мемуаров — "Вторая книга" (Париж: YMCA-PRESS, 1972), а шестью годами спустя — "Книга третья" (Париж: YMCA-PRESS, 1978).
          Умерла 29 декабря 1980 года в Москве. Похоронена на Кунцевском кладбище.
          (Из проекта Фатеха Вергасова)


          Фрагмент из книги Ирины Одоевцевой "На берегах Невы":

          ...Шаги на лестнице. Мандельштам вытягивает шею и прислушивается с блаженно-недоумевающим видом.
          — Это Надя. Она ходила за покупками, — говорит он изменившимся, потеплевшим голосом. — Ты ее сейчас увидишь. И поймешь меня.
          Дверь открывается. Но в комнату входит не жена Мандельштама, а молодой человек. В коричневом костюме. Коротко остриженный. С папиросой в зубах. Он решительно и быстро подходит к Георгию Иванову и протягивает ему руку.
          — Здравствуйте, Жорж! Я вас сразу узнала. Ося вас правильно описал — блестящий санкт-петербуржец.
          Георгий Иванов смотрит на нее растерянно, не зная можно ли поцеловать протянутую руку.
          Он еще никогда не видел женщин в мужском костюме. В те дни это было совершенно немыслимо. Только через много лет Марлена Дитрих ввела моду на мужские костюмы. Но оказывается первой женщиной в штанах была не она, а жена Мандельштама. Не Марлена Дитрих, а Надежда Мандельштам произвела революцию в женском гардеробе. Но, не в пример Марлене Дитрих, славы это ей не принесло. Ее смелое новаторство не было оценено ни Москвой, ни даже собственным мужем.
          — Опять ты, Надя, мой костюм надела. Ведь я не ряжусь в твои платья? На что ты похожа? Стыд, позор, — набрасывается он на нее. И поворачивается к Георгию Иванову, ища у него поддержки. — Хоть бы ты, Жорж, убедил ее, что неприлично. Меня она не слушает. И снашивает мои костюмы.
          Она нетерпеливо дергает плечом.
          — Перестань, Ося, не устраивай супружеских сцен. А то Жорж подумает, что мы с тобой живем, как кошка с собакой. А ведь мы воркуем, как голубки — как «глиняные голубки».
          Она кладет на стол сетку со всевозможными свертками. Нэп. И купить можно всё что угодно. Были бы деньги.
          — Ну, вы тут наслаждайтесь дружеской встречей, а я пока обед приготовлю.
          Жена Мандельштама, несмотря на обманчивую внешность, оказалась прекрасной и хлебосольной хозяйкой. За борщем и жарким последовало кофе с сладкими пирожками и домашним вареньем.
          — Это Надя всё сама. Кто бы мог думать? — он умиленно смотрит на жену. — Она всё умеет. И такая аккуратная. Экономная. Я бы без нее пропал. Ах, как я ее люблю.
          Надя смущенно улыбается, накладывая ему варенья.
          — Брось, Ося, семейные восторги не интереснее супружеских сцен. Если бы мы не любили друг друга — не поженились бы. Ясно...


    Творения:

    Книга "Воспоминания" (Doc-rar 387 kb) - спасибо тебе, неизвестный ОСRщик!! Пусть земля тебе будет пухом!

    Содержание:

      Николай Панченко "Какой свободой мы располагали..."
      Майская ночь
      Выемка
      Утренние размышления
      Второй тур
      Базарные корзинки
      Интегральные ходы
      Общественное мнение
      Свидание
      Теория и практика
      Сборы и проводы
      По ту сторону
      Иррациональное
      Тезка
      Шоколадка
      Прыжок
      Чердынь
      Галлюцинации
      Профессия и болезнь
      "Внутри"
      Христофорыч
      Кто виноват
      "Адъютант"
      О природе чуда
      К месту назначения
      Не убий
      Женщина русской революции
      Приводные ремни
      Родина щегла
      Врачи и болезни
      Обиженный хозяин
      Деньги
      Истоки чуда
      Антиподы
      Два голоса
      Гибельный путь
      Капитуляция
      Переоценка ценностей
      Труд
      Топот и шепот
      Книга и тетрадь
      Цикл

    Фрагмент из "Первой книги":

          "Я, бывший узник архипелага ГУЛАГ, прочел в вашей газете (№ 7 с. г.) краткое сообщение о том, что на окраине Владивостока найдена могила Осипа Мандельштама...
          Как прямой свидетель смерти знаменитого поэта хочу поделиться дополнительными подробностями.
          Более десяти тысяч заключенных, мужчин разных возрастов со всей страны — Москвы и Ленинграда, Ростова и Киева, Одессы и Смоленска, Минска и Казахстана — были свезены на окраину города и заточены в бараках и палатках на вершине голых, каменистых сопок. Все — приговоренные "за контрреволюционную деятельность" к длительным срокам заключения, от 8 до 25 лет, которыми была заменена смертная казнь.
          Лагерь назывался "Спец-пропускник СВИТЛага", то есть Северо-Восточного исправительного трудового лагеря НКВД (транзитная командировка), 6-й километр, на II-й речке. Здесь подолгу узников не задерживали. На морских судах "Джурма" и "Дальстрой", с четырехярусными нарами в трюмах, размещали страдальцев. Семь суток плыли до бухты Нагаево, где тогда уже строили Магадан. Рассказывали, что многие умирали в пути. Этих просто выкидывали в Охотское море, кормить рыб. Родным об их смерти не сообщали.
          Осенью 1938 года во Владивостоке стояли солнечные прохладные дни, синие звездные ночи. Дули северо-восточные ветры. Наступал голод. Воду к нам по крутым каменистым тропам заносили ведрами "бытовики" (осужденные) и сливали в бочку у порога барака.
          В ноябре нас стали заедать породистые белые вши, и начался тиф. Был объявлен строгий карантин. Запретили выход из бараков. Рядом со мной спали на третьем этаже Осип Мандельштам, Володя Лях (это — ленинградец), Ковалев (Благовещенск), Иван Белкин (молодой парень из Курска).
          Сыпной тиф проник, конечно, и к нам. Больных уводили, и больше мы их не видели. В конце декабря, за несколько дней до Нового года, нас утром повели в баню, на санобработку. Но воды там не было никакой. Велели раздеться и сдавать одежду в жар-камеру. А затем перевели в другую половину помещения, в одевалку, где было еще холоднее. Пахло серой, дымом. В это время и упали, потеряв сознание, двое мужчин, совсем голые. К ним подбежали держиморды-бытовики. Вынули из кармана куски фанеры, шпагат, надели каждому из мертвецов бирки и на них написали фамилии: "Мандельштам Осип Эмильевич, ст. 5810, срок 10 лет". И москвич Моранц, кажется, Моисей Ильич, с теми же данными. Затем тела облили сулемой. Так что сведения, будто Мандельштам скончался в лазарете, неверны...
          Трупы накапливали в ординаторской палатке, а потом партиями вывозили. Мертвые тела втаптывали в каменный ров, в одну могилу. Копать их было очень тяжело...
          Я тогда был молод, всего 24 года. Тоже осужден за "контрреволюцию"... Срок полностью отбыл. Повидал "виды"... Вот такая выпала на мою долю эпоха, эпоха социалистического реализма.
          Ю. Моисеенко.
          Осиповичи, Могилевская область".


    Воспоминания "Вторая книга"

    Фрагменты из воспоминаний "Вторая книга":

          ...Отдельные люди в толпе, бесновавшейся в годы гражданской войны, а потом на службах и работах мирного строительства, может, одним ухом и слышали про запрет убийства себе подобных, но им успели крепко внушить, что ради пользы дела не только можно, но даже нужно убивать. Трусы и сладострастцы, возбуждавшие толпу, сами-то они были способны только на доносы и подметные письма, но их восхищала наглость и сила настоящих убийц. Эта толпа ревела на собраниях, одобрявших казни...

          ...О страхе, вызванном арестом знакомого, можно рассказать тысячи историй, но я запомнила девятилетнюю девочку, которая, услыхав про арест друга ее родителей, деловито подошла к книжной полке, отобрала несколько книг, принадлежащих арестованному, и вырвала листки с его именем. Листочки тут же были брошены в печку. Девочка не раз видела, как родители уничтожают все следы знакомства — письма, листки в записных книжках с адресом и номером телефона. Говорят, она стала стукачкой. Если это так, причиной тому рабий страх. Я никогда не имела записных книжек с телефонами, а сейчас завела. Не пора ли спустить их в уборную, поскольку печек больше нет?..

          ...Мне говорили, что Лубянка в те дни напоминала прифронтовой госпиталь: крики, стоны, искалеченные тела, носилки... В Лефортово отправляли для пыток высшего класса. (Говорят, что были места посерьезнее Лефортова.) В тюрьмах говорили: его отправили в Лефортово подписывать... Мало кто побывал в Лефортове и вышел с неповрежденным умом. Я таких не встречала...

          ...Я назвала свою фамилию секретарше, и она доложила обо мне Суркову. В приемной ждали люди, вернувшиеся из лагерей. Сурков тогда занимался их устройством. На доклад секретарши Сурков пулей вылетел из кабинета. Он кинулся ко мне и спросил, кем я прихожусь Мандельштаму. Узнав, он сказал, что примет меня через несколько дней, так как очень занят, попросту завален работой... Я прекрасно понимала, в чем дело. Прежде чем разговаривать со мной, Сурков должен был выяснить наверху (я не знаю, до каких вершин он доходит), как относиться к Мандельштаму и что говорить вдове...

          ...Последнее высказывание Суркова, которое до меня дошло, относится к Солженицыну. «Я, конечно, понимаю, — сказал Сурков, — что Солженицын крупный писатель, но „если враг не сдается, его уничтожают"...» Уместная цитата из Горького все равно что ссылка на самый высший этаж дома, где сидят «они». Таково значение литературы в нашей стране...

          ...Всё пережитое нами — соблазн века и грозит всем, кто еще не переболел болезнью силы и кровавой расправы. (Зависть и месть — основные движущие силы.) Нашим опытом нельзя пренебрегать, а именно так поступают ленивые иноземцы, лелея надежду, что у них — таких культурных и умных — все будет иначе. Я тысячи раз слышала такие заверения (я не устану это повторять) от чистеньких людей, которых держали под паром в наших теплицах, чтобы в нужную минуту выпустить на родные поля. Они созревали у нас до восковой спелости и у себя рассыпались ядовитыми зернами. Многие погибли и, только погибая, что-то поняли. Другие и погибая продолжали твердить мерзкие азы. Кто жив, тот действует и будет действовать, как ему полагается, и доведет программу до конца. Дети, выросшие в подобных семьях, обычно сохраняют семя зла и преступления. Сами они часто не убийцы, потому что выросли белоручками, однако говорят на том же языке и орудуют теми же понятиями. Наш опыт — единственное лекарство, спасительная прививка, вакцина. Я для того проходила, не глядя на воду, по длинному мосту как чокнутая, как городская сумасшедшая, чтобы хоть один человек не захотел, подобно мне, получить собственных фашистов, чтобы выдворить Костырева из моей квартиры...


    Воспоминания "Книга третья" (Doc-rar 198 kb) - декабрь 2005

          Аннотация издательства:
          Когда Надежда Яковлевна Мандельштам окончила свою вторую книгу воспоминаний, она, исполнив миссию вдовы великого поэта и свидетельницы страшных лет России, оказалась как бы без дела. Друзья стали настойчиво уговаривать ее продолжать воспоминания, описать времена детства и отрочества, до-мандельштамовские годы. Вняв просьбе, Надежда Яковлевна написала три очерка о родителях и семье, но работа далеко не пошла: болезни, старость, к тому же меньший интерес тех лет, в которых не было Мандельштама, привели к тому, что "третья книга", как таковая, не состоялась.
          Те же верные друзья, в частности, ныне покойная Наталья Ивановна Столярова, долголетняя узница ГУЛага и друг-помощник многих писателей, считали желательным собрать воедино все, что когда-либо Надежда Яковлевна писала.
          Настоящий том отвечает этому пожеланию. Он состоит из разнородных материалов. Основа его — никогда не издававшиеся комментарии Надежды Яковлевны к московским и воронежским стихам Мандельштама. Вокруг этого стержня расположились критические статьи, автобиографические главы (часть из них уже печаталась) и письма к зарубежным заочным друзьям. Для полноты мы решили включить в этот том и первые пробы пера Н.Я. Мандельштам три очерка, напечатанных под псевдонимом "Н. Яковлева" в сборнике "Тарусские страницы", одном из самых ярких и смелых изданий хрущевской оттепели.

    Фрагменты из воспоминаний "Книга третья":

          — Пора подумать, — не раз говорила я Мандельштаму, — кому это все достанется... Шурику? Он отвечал: "Люди сохранят... Кто сохранит — тому и достанется". "А если не сохранят?" "Если не сохранят, значит, это никому не нужно и ничего не стоит..." Еще была жива любимая племянница О.М. Татька, но в этих разговорах О.М. никогда даже не упоминал ее имени. Для него стихи и архив не были ценностью, которую можно завещать, а скорее весточкой, брошенной в бутылке в океан; кто поднимет ее на берегу, тому они и принадлежат, как сказано в ранней статье "О собеседнике". Этому отношению к своему архиву способствовала наша эпоха, когда легче было погибнуть за стихи, чем получить за них гонорар. О.М. обрекал свои стихи и прозу на "дикое" хранение, но если бы полагаться только на этот способ, стихи бы дошли в невероятно искаженном виде. Но я случайно спаслась — мы ведь всегда думали, что погибнем вместе, — и овладела чисто советским искусством хранения опасных рукописей. Это не простое дело — в те дни люди, одержимые безумным страхом, чистили ящики своих письменных столов, уничтожая все подряд: семейные архивы, фотографии друзей и знакомых, письма, записные книжки, дневники, любые документы, попавшие под руку, даже советские газеты и вырезки из них. В этих поступках безумие сочеталось со здравым смыслом.

          Во время прихода белых город был отдан на три дня на разграбление — по обычаю. Искали евреев, но врывались и в русские дома с криком "жиды"... Этот крик служил как бы пропуском. У ворот дома — парадные заколотили — дежурили жильцы. Часто дежурил отец. Когда ломились солдаты и офицеры — офицеры с университетскими значками тоже были громилами — отец отгонял их таким отборным матом, что они отступали. Кто бы мог подумать, что еврей мог так матюгаться? Дворники пылали уважением, к нам они бы "дорогих гостей" не послали, но во дворе жили нищие евреи и их в первый же день разграбили. В воздухе летал пух из еврейских подушек. Таков был обычай — выпускать пух. Белая армия громила разлагаясь, но мало кто знает, что громила евреев и Красная армия, не разлагаясь, а становясь. О погромах, устраиваемых Красной армией, рассказал мне с О.М. Зозуля — был такой писатель. (Откуда их столько берется?) Этот пристроился в "Огоньке" при Кольцове и прожил безбедно и спокойно за спиной у Кольцова и столь же спокойно после расстрела Кольцова. Красноармейцы кричали "жиды и буржуи" и тоже грабили нищих евреев. Но их простым общечеловеческим матом отогнать было бы невозможно. Они были гораздо настырнее белых кондотьеров и несравненно более целеустремленными. На барина они бы реагировали криком "буржуй" — запасной возглас огромной емкости. Били евреев и украинцы. Эти на прощание вспарывали не только подушки, но и животы...

          "Неосторожность" — это то, что все умоляли его не читать посторонним людям стихи о Сталине и не давать их переписывать. Во всяком случае, кое-кто из моих близких упрекал его в этом.

          Помню, что Грин очень тяжело умирал — рак легких, который принимали за туберкулез. Нина Грин слала отчаянные телеграммы, прося денежной помощи. Литфонд держался твердо и ничего не давал. О.М. звонил даже секретарю Горького (Клочков?), но ничего не добился. Это он сообщил председателю тогдашнему Литфонда — какой-то пушкинист — о том, что Грин умер, и был потрясен последовавшим ответом: "Умер? Хорошо сделал"... Тогда эта фраза показалась нам верхом цинизма. Но может, этот человек больше понимал тогда, чем мы? И я ведь к этому времени облегченно вздохнула, когда, приехав по вызову матери в Киев, узнала, что мой отец просто умер, а не подвергся перед смертью какому-нибудь дополнительному издевательству...

          По поводу этого стихотворения О.М. как-то тихонько сказал мне, что в победе в 17 году сыграло роль удачное имя — большевики — талантливо найденное слово. И главное, на большинстве в один голос... В этом слове для народного слуха — положительный звук: сам-большой, большой человек, большак, то есть столбовая дорога. "Большеветь" — почти что умнеть, становиться большим...

          По совхозам мы ездили летом 35 года. Поездка наша началась с райцентра — села Воробьевка. В райкоме там работал немолодой — лет сорока пяти человек, явно переведенный из города. Он был подозрительно интеллигентен для райкома, очевидно, его выкинули откуда-то за несогласие. У нас с ним было несколько разговоров, и, несмотря на его осторожность, мы заметили немало горьких интонаций. Они относились и к раскулачиванью, и к организации хозяйства области. В 37 году мы его вспоминали, думая, что с ним, наверное, расправились.

          Я обещала Вам не быть ноющей и рвущей себе кусок вдовой, но из этого ничего не выйдет. Предел моим силам настал уже давно; я живу за и вне их предела. Всюду в мире сапожники спрашивают друг друга о том, есть ли кров и хлеб у вдовы покойного сапожника. Писатели этим не занимаются. И я не была бы той загнанной клячей, что сейчас. Я много раз думала, что лучше конец, чем вся та канитель, которую я тянула. Я была на свободе — это верно, я даже работала — это верно. Но я была той, кого разрешено (и даже полагается) бить, гнать и т. п. При каждом удобном ветре это и делали.


    Ссылки:

    Стихи О. Мандельштама в библиотеке "Стихия"
    Страничка О. Мандельштама в библиотеке "Серебряного века силуэт..."
    Страничка О. Мандельштама в библиотеке "Im-Werden"
    Михаил Пьяных. Статья "Орфей в аду" из книги "Распятые"
    "Мандельштамовское общество"

    Страничка создана 26 сентября 2003.
    Последнее обновление 20 декабря 2005.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768