Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Поиск в нашей Библиотеке и на сервере imwerden.de

Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Олеся НИКОЛАЕВА
(имя собств. Ольга Александровна Николаева)
(род. 1955)

      НИКОЛАЕВА Олеся; наст. имя и отчество Ольга Александровна (6.6.1955, Москва) — поэтесса, прозаик, публицист.
      Отец ее — А. М. Николаев, поэт-фронтовик, издательский работник. Ему посвящено стих. Н. «Адмирал Нельсон»: «Мама полюбила отца за то, что он был, как Нельсон, / потерявший в сраженьях руку...». Среда, окружение, образ жизни моск. литературно-худож. интеллигенции нашли отражение в творческом поведении, тематике, мировидении Н. (см. из ранних стихов «На даче у Станислава Нейгауза», из поздних — «Собака» и др.).
      Характерна в этом отношении аннотация к книге прозы Н. «Инвалид детства» (1990), как бы защищающая моск. интеллигенцию и отстаивающая право Н. на верное о ней суждение, где говорится: «О московской интеллигенции сложена масса недоброжелательных легенд...», и нельзя сказать, что в противовес этим легендам Олеся Николаева сотворила новые, где столичные интеллектуалы — предмет любования автора, идеализации. Вовсе нет. Проза О. Николаевой иронична, порой беспощадна. Но она правдива — и в этом ее достоинство.
      Н. окончила Лит. ин-т им. М. Горького, где в настоящее время преподает, руководит поэтич. семинаром. Стихи, по ее словам, начала писать с 7 лет, прозу — с 15, печататься — с 16. Она не придает большого значения ранним книгам, вышедшим в подцензурное время, и все же они помогают составить представление об эволюции автора, который обретет свой поэтич. язык позднее. Скажем, стихи, вошедшие в «Сад чудес» (М., 1980), перекликаются с бодрыми настроениями учившейся у Маяковского «молодежной» поэзии 60-х гг. («Под облаками мою окна, / и тряпки мокрые в руках, / чтоб засверкало все, что блекло, / я мою окна в облаках»), с ее антимещанским пафосом («Если жить среди вещей, / и притом не жить вещами, / и не звякать, как Кощей, / над их ценностью ключами; / если просто разместить, / распихать, придвинуть к стенам,— / вещи начинают мстить/и готовиться к изменам»), соотносятся с интеллектуализмом «семидесятников» («Будет снег-лицедей, будет ночь, будет лес-полуночник, / будет холм-заговорщик, и ты обернешься ко мне, / и разрежет меня мой колючий, мой злой позвоночник, / и растопчет нас что-то на белом прекрасном коне!»). Нек-рые особенности поэтики Н.: описательность, перечислительность, интерес к «длинным» размерам и даже к жанру стих, в прозе (начало «Графомана»), эстетизация многочисленных бытовых реалий и попытка увидеть в них метафизическое начало — отчасти закладываются уже в пору первой книги под влиянием разных традиций: от О. Мандельштама и Б. Пастернака до Ю. Левитанского.
      Н.— православная христианка. Ее воцерковление не умозрительное, но практическое. В 1982 она была на послушании в Пюхтицком монастыре, в 1987-1989 — чтецом и певчей в Преображенском храме подмосковного Переделкино. В 1992-93 преподавала древнегреческий яз. иконописцам Псково-Печерского монастыря. В 1995 работала шофером игуменьи Серафимы в Новодевичьем монастыре. В 1995 ее муж, Вигилянский В. Н., был рукоположен в дьяконы, а потом и в священники Рус. православной церкви.
      Христианская просвещенность, представления об эстетической убедительности православия и церковной жизни в значительной мере определили своеобразие стиля зрелой Н., причем тематика и поэтика ее стихов и прозы 80-90-х гг. связаны с сознательным и деятельным отстаиванием христианских ценностей в обществе; в ее творчестве не только естественно растворено религ. сознание, ему соответствует и внешняя тематика, сюжетика и т. п. Перенапряжснность эстетического начала у Н. имеет, видимо, то же происхождение, что и эстетизм К. Н. Леонтьева — противостояние размытой бесформенности секуляризма.
      Одно из центральных произв. Н.— поэма «Августин» (опубл. в сб. «Здесь», 1990; позднее автор определит жанр как роман в стихах), где реализовались многие творческие интенции, сошлись, нашли друг друга и повествовательность, и начитанность автора в духовной сфере, и установка на великодушие как вариант христианского мироотношения. В поэме параллельно и строго симметрично развиваются три потока, три массива текста: 1) линия героя, солдата-дезертира, прячущегося у рассказчицы и выдающего себя за монаха Августина с Кавказских гор; 2) линия повествовательницы, слегка иронично передающей атмосферу моск. интеллигентской среды и мнения об Августине постоянных собеседников героини: писателя-детективиста, врача-психиатра и священника из Подмосковья; 3) метафизический комментарий событий с позиций христианской онтологии, составленный по мотивам Писания, «Добротолюбия», творений святых отцов и отцов Церкви: напр. Иоанна Златоуста («...не за наши добрые дела и жертвы — / лишь по Божественной милости, / по любви Его крестной / нам открываются врата Царства»), Иоанна Лествичника («...любого новоначального, / пытающегося забраться в небо, / надо схватить за ноги и сдернуть на землю»), Исаака Сирина («...осуждающий своего брата/сам скорее впадает в подобное ирегрешенье»). В последнем изречении, варианте заповеди, заключена и осн. мысль «Августина» .
      Вобравшая произв. 1989-96 кн. стихов Н. «Amor Fati» (СПб., 1997), украшенная на обложке обнаженными фигурками скульптуры Антонио Кановы «Орфей и Эвридика», вероятно, отражает свободное эстетизированное мировосприятие автора. В данном случае, даже не вообще эстетизированное. но в частности — театральное («...лишь трагичную маску мира сорви — под ней / тот же скорбный овал с трагедийным разрезом глаз/и — безмерно, невыразимо печальный рот... / ...С этих пор — как лица ни прячь, взора ни отводи, / Amor Fati — близнец души — из глубин встает... / — Ей, гряди!»). Формула Amor Fati из одноим. стих., трактуемая Н. как «любовь к скорбям», у стоиков означала добровольное следование судьбе, а у Ф. Ницше она говорила о том, что свободный человек (и сверхчеловек) выбирает и любит то, что предопределено. Т.о., Н. решает проблему смирения в духе воспринявшего идею Ницше религиозно ориентированного экзистенциализма (М. Хайдеггер, К. Ясперс), перекликаясь одновременно с эклектикой рус. ницшеанизированного христианства (Л. Шестов и др.) периода «серебряного века».
      Прямые и косвенные цитаты выразительно указывают на творческие истоки Н. Ее верлибры, да и рифмованный стих, зачастую напоминают т. н. молитвословный стих, восходящий к библейским текстам, где, впрочем, понятием «стих» обозначалось законченное высказывание, а не ритморяд в терминологически узком смысле. Тем не менее тот же «Августин» написан не ритмизованной прозой, как иногда утвержают (В. Казак, напр.), а свободным стихом: автор указывает на это по крайней мере с помощью графического расположения текста «в столбик», в отличие от своих же стих, в прозе, пусть и лирико-филос. по пафосу, но записанных «сплошняком» (напр., «Апология человека. Стихи в прозе» — «Amor Fati»).
      Н. вроде бы объявляет устаревшими дошедшие, как ей кажется, до автоматизма особенности стихового лада; в предисл. к кн. «Amor Fati» «Слово и безмолвие» автор отправляет в second-hand «обноски ямбов, дактилей и хореев», называет «парным конферансом» и «бургИче» стих рифмованный и т. п. Однако Н. вроде бы компенсирует якоб» отвергаемую поэтич. дисциплину др. средствами. Ведь подавляющее большинство текстов Н.— рифмованные; поэт отнюдь не отказывается от рифмы, в т.ч. и в тех случаях, когда строка становится «сверхдлинной» и где есть риск ослабить единство и тесноту стихового ряда, выразительность вертикальный связей стиха. Напр., в тексте «Рождение стихотворения» (кн. «Amor Fati»), где длина строки доходит до более чем полутора десятка фонетических слов, конец стихоряда обозначен, отграничен рифмой, которая воспринимается хотя бы зрительно, а значит здесь и не верлибр и не проза, а (следуя метрологии М. Л. Гаспарова) все же акцентник, потому что длина зарифмованной строки определяется по количеству фонетических слов с их словесными ударениями.
      Вообще поздняя Н. отдает предпочтение не регулярным, а неклассическим метрам — дольнику, тактовику, акцентнику. Причины здесь разнообразные — от общей тенденции нашей поэзии к сходству с естественной речью до фольклорных влияний и воздействия лит. имитаций нар. стиха, напр, опытов в жанре стихов духовных. Неоднократно писали (то безоценочно, то с неодобрением) о влиянии поэзии И. Бродского на творчество Н. Это влияние, конечно, подкрепило интерес Н. к расшатанной строфе, к стихотв. эпистолам («Испанские письма»), к «имперским» мотивам («Прощание с империей»), перечислительной предметности, соседствующей с «косвенной» (перифрастической) образностью. Но необходимо учитывать и общность истоков (акмеизм и пр.), и совершенно самостоятельный генезис поэзии Н., теснее, чем у др. авторов, связанной с духовной лит-рой, жанрами церковной гимнографии и их составными частями: канонами, кондаками, икосами, ирмосами. (Наиб, очевидный образец — объемный и поэтичный «Канон Андрея Критского», в стиле которого ярко воплощен религ. символизм.) Но стилю Н. может быть присуща и известная жесткость — и не только в «светских» по содержанию стих. — как реакция на нейтрально благочестивый, умильный стиль околоцерковной словесности (стих. «Ангел времени», «Командор»).
      Излюбленные Н. композиционно-синтаксические приемы — обращение, анафора, параллелизм, нагнетание, амплификация — заимствованы из репертуара риторических фигур «слов» отцов Церкви и церковных песнопений. Именно за счет симметрии риторических украшений, сконценфированных преим. в нач. строки или периода, компенсирует поэт метрическое и рифменное ослабление, отдаленно напоминая об аллитерационном стихосложении, использующем начальную рифму (стих. «Или», «Гимн свету», «Семь начал», «Похвала Ольге», «Три сестры», «Потому что»).
      Н. выступила также с многочисленными литерагурно-критич. эссе, интервью, публии, статьями, поев, проблемам культуры, религии, церкви. Стихи, эссеистика, проза Н. переводились на англ., франц., нем., итал., японский и др. языки.
      Соч.: На корабле зимы М., 1986; Смоковница: Сгихи. Тбилиси, 1989; Инвалид детства: Пов. // Юность. 1990. № 2; Ключи от мира: Пов. М., 1990; Здесь: Стихи и поэмы. М., 1990; Апокалипсис монашки Марии // Лит. газ. 1991. 8 мая; Апология человека: Эссе // Новая Европа. 1994. № 4; Иосиф Прекрасный: [Эссе] // Независимая газ. 1996. 12 марта; Amor Fati: Стихи // Знамя. 1996. № 11; Анфилада: Сб. стих. Universitat Potsdam, 1997; L'inferne de naissance: [Проза]. Paris, 1994.
      Лит.: Марченко А. У жизни женское лицо // Новый мир. 1987. № 12; Ажгихина Н. Разрушители в поисках веры // Знамя. 1990. № 9; Архангельский А. «Здесь»: [Ред.] // Лит. газ. 1991. 2 окт.; Машевский А., Пурин А. Письма по телефону, или Поэзия на закате столетия // Новый мир. 1994. № 7.
      В. Л. Славецкий.
      (Из биографического словаря "Русские писатели XX века")


    Роман "Инвалид детства" (1988)

          Аннотация издательства:
          Олеся Николаева — лауреат поэтической премии им. Бориса Пастернака (2002), автор шести стихотворных сборников, книги прозы и двух книг религиозной эссеистики. В новый сборник прозы вошли роман "Инвалид детства" (1988), роман "Мене, текел, фарес" (2003) и три рассказа (2001). Время и место действия — сегодняшняя Россия. Основные герои — православные монахи — самая обделенная вниманием прозы категория наших современников. Отсюда — необычность, даже экзотичность романов Олеси Николаевой, сочетающих в себе драматичность повествования, остроту сюжетных поворотов, юмор и самоиронию.

          Фрагменты из романа:

          "— Александр, — говорила она, слегка захмелев от допитой бутылки, — пойми, это же другие люди! Ты обольщаешься: тебе интересно, потому что ты никогда не сталкивался с ними раньше, а я тебе говорю: это — бездна! Ну кто, кто, ответь мне, идет в церковь? Тот, кто не способен отыскать себе место в мире, преуспеть, быть любимым. Отверженные, темные, опустившиеся от хронических неудач, никчемные и бесталанные. Они идут туда и образуют общество физических и нравственных калек, внутри которого действуют все те же психологические и социальные механизмы: желание власти, зависть, корысть. А при этом, при этом — заметь — они, словно монополизировав Бога, смеют еще что-то выкрикивать Его именем, клеймить инакомыслящих и грозить им преисподней! Ну разве я могу отдать тебя им на заклание?"

    * * *

          "Странно все-таки, — подумалось ей, — почему они все чего-то просят, просят, кланяются, бьют челом, клянчат — подай, да подай? Как это корыстно, эгоистично, унизительно, наконец! Все-таки есть в этом что-то низменное, холопье". О, она никогда бы не могла оскорбить Бога своими просьбами, она никогда бы не унизила Его своим утилитарным отношением! В самом деле, — усмехнулась она, — Он же не завхоз! С Ним-то, по крайней мере, можно было бы не торговаться: вот я тебе сейчас поклонюсь, а ты мне сделаешь то-то и то-то! Надо же и самим доказать Богу нечто, выполнить Его полифонию собственным голосом, приложить какие-то усилия ума, души и воображения, вступить с Ним в полемику, наконец!"

    * * *

          "— Да если ты меня не отпустишь, — орал Саша, — я все равно убегу! Старец сказал, чтобы без твоего разрешения я не приезжал, ну что ж — я тогда просто убегу к тем хипарям, с которыми мы случайно и попали в его Пустыньку. Накурюсь марихуаны, наколюсь до одури, напьюсь в лоскуты! Буду ночевать по вокзалам и пустырям, а здесь не останусь! "Тонкие образованные люди! Дивные концерты! Фантастические пикники!" А все только и знают, что тайно ненавидят друг друга, завидуют, сплетничают и тщеславятся кто во что горазд. Прожженные лицемеры! Что ты думаешь — я не вижу, как они, делая сочувственные лица и набивая брюхо твоими угощениями, радуются и потешаются твоему падению, твоему бесчестию, с интересом наблюдая, что ты еще там выкинешь — какой фортель?"

    * * *

          "— Как это — отрекаются? — возмутилась Ирина. — Да что же за ересь-то такая — от матери отрекаться! Кто это все придумал? Ну я понимаю — бывают какие-то исключительные случаи, когда мать уж совсем неблаговидная, а если такая, которую сам Бог любит...
          — Да во имя Христа и отрекаются! — почти пропищала Пелагея. — Как Он сам заповедовал, помнишь, в Евангелии — "враги человеку домашние его". И еще — "Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня, и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня"...
          Она хотела было удалиться в комнатку за занавеской, чтобы до Сашиного прихода допить до дна откупоренное и уже пригубленное ею словесное зелье, которое действовало на нее самым изнуряющим образом.
          "Это же надо, — думала она, — до чего только не додумаются эти жалкие, никем не любимые, никому не нужные люди, которым нигде нет места, кроме как здесь, на задворках мира и истории, среди этой помоечной утвари. Так вот на чем они держатся! А ведь я предупреждала! Так вот что они выдумали себе в утешение — равенство, беспощадное равенство: они захотели, чтобы все стали такими, как они! А если ты красив, если ты любим, богат дарованиями, если ты бережно вскормлен, взлелеян, воспитан миром, они потребуют от тебя — отрекись, стань, как мы! И если у нас ничего нет в этой жизни — пусть и у тебя ничего не будет! А иначе — прочь от врат вечности, ибо мы, мы, сирые да никчемные, стоим на страже и никого не пускаем. Мы — нищие да увечные — узурпировали ее! Плати нам за вход удачей, родством, талантом — ну тогда мы еще посмотрим, еще поторгуемся!"


    Ссылка:

    Страничка Олеси Николаевой в "Журнальном зале"

    Страничка создана 14 ноября 2008.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768