Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Поиск в нашей Библиотеке и на сервере imwerden.de

Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Юрий Иосифович ВИЗБОР
(имя собств. Юрий Юзефович Визборас)
(1934-1984)

Автобиография

      Я родился по недосмотру 20 июня 1934 года, в Москве, в родильном доме им. Крупской, что на Миуссах. Моя двадцатилетняя к тому времени матушка Мария Шевченко, привезенная в Москву из Краснодара молодым, вспыльчивым и ревнивым командиром, бывшим моряком, устремившимся в семнадцатом году из благообразной Литвы в Россию Юзефом Визборасом (в России непонятное для пролетариата "ас" было отброшено и отец мой стал просто Визбором) — так вот, отяжелев мною, направилась матушка как-то со мною внутри сделать аборт, чтобы избавить свою многочисленную родню — Шевченко, Проценко, Яценко от всяческих охов и ахов по поводу столь раннего материнства. Однако дело у нее это не прошло. В те времена — да простят мне читатели эти правдивые подробности, но для меня, как вы можете предположить, они были жизненно важны — в те времена необходимо было приносить с собой свой таз и простыню, чего матушка по молодости лет не знала. Так она и ушла ни с чем (то есть со мной). Вооружившись всем необходимым, она снова явилась, но в учреждении был не то выходной день не то переучет младенцев. Таким образом, различные бюрократические моменты, неукоснительное выполнение отдельными работниками приказов и наставлений сыграли решающую роль в моем появлении на свет. Впрочем, были и иные обстоятельства — отец получил назначение в Сталинобад, с ним отправилась туда и матушка. За два месяца до моего рождения отец получил пулю из "Маузера" в спину, в миллиметре от позвоночника. Мы вернулись в Москву, и вот тут-то я как раз и родился.
      Как ни странно, но я помню отца. Он был неплохим художником и писал маслом картины в консервативном реалистическом стиле. Он учил рисовать и меня. До сих пор в нашем старом и разваливающемся доме в Краснодаре висит на стене "ковер", картина, написанная отцом, в которой и я подмалевывал хвост собаки и травку. Впрочем, это я знаю только по рассказам. Первое воспоминание — солнце в комнате, портупея отца с наганом, лежащая на столе, крашеные доски чисто вымытого пола, с солнечным пятном на них, отец в белой майке стоит спиной ко мне и, оборотясь к матушке, располагавшейся в дверях, что-то говорит ей. Кажется, это был выходной день. (Понятия "воскресенье" в эти годы не существовало). Я помню, как арестовывали отца, помню и мамин крик. В 1958 году мой отец Визбор Иосиф Иванович был посмертно реабилитирован.
      После многих мытарств мама (образование — фельдшерица) взяла меня и мы отправились в Хабаровск на заработки. Я видел дальневосточные поезда, Байкал, лед и торосы на Амуре, розовые дымы над вокзалом, кинофильм "Лунный камень", барак, в котором мы жили с дверью, обитой войлоком, с длинным полутемным коридором и общей кухней с бесконечными керосинками. Потом мы, кажется так и не разбогатев, вернулись в Москву. Мы жили в небольшом двухэтажном доме в парке у академии им. Жуковского. В башнях этого петровского замка были установлены скорострельные зенитные пушки, охранявшие Центральный аэродром, и при каждом немецком налете на нас сыпался град осколков. Потом мы переехали на Сретенку в Панкратьевский переулок. Мама уже училась в медицинском институте, болела сыпным тифом и возвратным тифом, но осталась жива. Я ходил в школу то на улицу Мархлевского, то в Уланский переулок. Учились мы в третью смену, занятия начинались в семь вечера. На Сретенке кто-то по ночам наклеивал немецкие листовки. В кинотеатре "Уран" шел "Багдадский вор" и "Джорж из Динки-джаза" и два известнейших налетчика по кличке "Портной" и "Зять" фланировали со своими бандами по улице, лениво посматривая на единственного на Сретенку постового старшину по кличке "Трубка". Все были вооружены — кто гирькой на веревке, кто бритвой, кто ножом. Ухажер моей тетки, чудом вырвавшейся из блокадного Ленинграда, Юрик, штурман дальней авиации, привозил мне с фронта то германский парабеллум (обменян на билет в кинотеатр "Форум" на фильм "Серенада солнечной долины"), то эсэсовский тесак (отнят у меня в угольном подвале местным сретенским огольцом по кличке "Кыля"). В школе тоже были свои события — то подкладывались пистоны под четыре ножки учительского стола, то школьник Лева Уран из персов бросил из окна четвертого этажа парту на директора школы Малахова, но не попал.
      Отчим — рабфаковец, министерский служащий — бил меня то своей плотницкой рукой, то ломал об меня лыжи. Летом мы с матушкой ездили на станцию "Северянин", примерно в то место, где сейчас расположена станция техобслуживания ВАЗа, и собирали крапиву на суп и ромашку и полынь против клопов.
      Я стоял на Садовом кольце у больницы имени Склифасовского, когда через Москву гнали немцев в сорок третьем году. Я видел первые салюты — за Белгород и Орел. Ночью 8 мая все сретенские дворы высыпали на улицу. 9 мая на Красной площади меня едва не задавила толпа и спас меня сосед Витя, бросивший меня на крышу неизвестно чьей "Эмки".
      Вскоре мы переехали на Новопесчаную улицу, где стояли всего четыре дома, только что построенные пленными немцами. Иногда они звонили в квартиру и просили хлеб. По вечерам студент Донат выносил на улицу трофейную радиолу "Телефункен" и под эти чарующие звуки на асфальте производились танцы. Коля Малин, ученик нашего класса, впоследствии известный ватерполист и тренер, получил в подарок от отца-штурмана магнитофон американского производства и весь класс ходил смотреть на это чудо. В ресторане "Спорт" на Ленинградском шоссе "стучал" непревзойденный ударник всех времен Лаци Олах, подвергавшийся жестоким ударам со стороны молодежных газет. В доме мне жизни не было и я фактически только ночевал в своей квартире. Отчим, приобретший телевизор КВН, по вечерам садился так, что полностью закрывал своим затылком крошечный экран. Впрочем, матушка, уже к тому времени врач, нашла противоядие, как-то сказав ему, что телевизионные лучи с близкого расстояния пагубно действуют на мужские достоинства. Отчим стал отодвигаться от экрана, но это обстоятельство никак счастья в семье не прибавило.
      В те годы мне в руки впервые попалась гитара и нашлись дворовые учителя. Гитара общепринято считалась тогда символом мещанства. Один великий написал "гитара — инструмент парикмахеров", оскорбив сразу и замечательный инструмент и ни в чем не повинных тружеников расчески.
      В четырнадцать лет под влиянием "большой принципиальной любви" в пионерском лагере, где я работал помощником вожатого, я написал первое стихотворение, которое начиналось следующим четверостишием:

      Сегодня я тоскую по любимой,
      Я вспоминаю счастье прежних дней.
      Они как тучки пронеслися мимо,
      Но снова страсть горит в груди моей.

      Тетрадка с тайными виршами была обнаружена матушкой при генеральной уборке. Состоялось расследование насчет "прежних дней". На следующий день на своем столе я обнаружил "случайно" забытую матушкой брошюру "Что нужно знать о сифилисе". Все-таки матушка была прежде всего врачом.
      О себе я полагал, что стану либо футболистом, либо летчиком. Под футбол подводилась ежедневная тренировочная база в Таракановском парке. Под небо существовал 4-ый московский аэроклуб, куда я с девятого класса и повадился ходить. Дома мне никакой жизни не было и я мечтал только о том, что я окончу школу и уеду из Москвы в училище. Я даже знал в какое — в г. Борисоглебске. Два года я занимался в аэроклубе, летал на По-2 и чудесном по тем временам Як-18. Когда окончил учебу (в десятый, класс был переведен "условно" из-за диких прогулов и склонности к вольной жизни) и получил аттестат зрелости, вообще переехал жить на аэродром в Тайнинку. Но однажды туда приехала мама и сказала, что она развелась с отчимом. С невероятной печалью я расстался с перкалевыми крыльями своих самолетов и отправился в душную Москву поступать в институт, куда я совершенно не готовился. Три ВУЗа — МИМО, МГУ и МИГАИК — не сочли возможным видеть меня в своих рядах. В дни этих разочарований мне позвонил приятель из класса Володя Красновский и стал уговаривать поступать вместе с ним в пединститут. Мысль эта мне показалась смешной, но Володя по классной кличке Мэп (однажды на уроке он спутал английское слово "мэм" с "мэп") уговорил меня просто приехать и посмотреть это "офигительное" здание. Мы приехали на Пироговку и я действительно был очарован домом, колоннами, светом с высоченного стеклянного потолка. Мы заглянули в одну пустую и огромную аудиторию — там сидела за роялем худенькая черноволосая девушка и тихо играла джазовые вариации на тему "Лу-лу-бай". Это была Света Богдасарова, с которой я впоследствии написал много песен. Мы с Мэпом попериминались с ноги на ногу и я ему сказал: "Поступаем".
      Был 1951 год. Я неожиданно удачно поступил в институт и только много позже, лет через десять, я узнал, что мне тогда удалось это сделать только благодаря естественной отеческой доброте совершенно незнакомых мне людей. Потом были — институт-песни, походы-песни, армия на Севере, возвращение, дети, работа, поездки, горы, море и вообще — жизнь.
      Но обо всем этом — уже в песнях.
      Ю. Визбор.
      1981
      (С официального сайта Юрия Визбора)


    Татьяна Визбор. Книга "Здравствуй, здравствуй, я вернулся..." (PDF, 4 mb) — прислал Давид Титиевский

    Фрагменты из книги:

          "Таня, а Вы меня не помните? Это ведь я Вас тогда 19 сентября возил на кладбище, когда Юру хоронили... Ситуация была ужасная, похороны унизительны. Это было прямое надругательство. Студия просила, чтобы мы смогли попрощаться с ним по-человечески, в ГДРЗ на Качалова. Отказал Лапин часов за шесть-восемь до панихиды, в последний момент. Тогда Лев Николаевич Марков, главврач спортивного диспансера №1, Юрин друг, предложил устроить панихиду в зале диспансера. И тоже отказали, и знаете кто — чуть ли не первый секретарь Ждановского райкома партии..."

    * * *

          "— ...Так вот, мне в то утро Серёжа Толкачёв позвонил. "Гера, — говорит, — машина ходит?" И я вас с Максимом Кусургашевым взял со Щербаковки. Мы поехали в больницу №15, там было шесть-семь машин и самые близкие, родные. Этот морг, где Юра лежал, комнатуха какая-то. Эти двадцать растерянных человек, космонавт Рюмин, бешеный совершенно от того, что произошло. Ведь народ-то обманули дважды. Всем сказали, что панихида будет в спортивном диспансере, туда очень много народу пришло, а их погрузили на автобусы и на кладбище повезли. Причём не пустили кавалькаду автобусов через город, а какими-то просёлками ехали, по окружной дороге. А на кладбище полно милиционеров было, все с рациями, и смотрели на нас — как будто мы Даниэль или Синявский. И я помню, когда кто-то хотел выступить ещё на кладбище, один из "этих", как они там называются, заорал: "Давайте, давайте быстрее, надо кончать митинг!" Я своими ушами это слышал. Стоял недалеко от трибуны. Потом народ сквозь этот милицейский кордон прогнали назад.
          — Рассказывают, что на кладбище с утра ходили милиционеры и говорили всем, что похорон Визбора не будет, что его уже похоронили, и что вообще это не то кладбище..."

    * * *

          "Война окончилась 30 лет назад, а на месте нашей ночёвки весь лес был усыпан касками, пулями, гильзами, попадались заржавевшие автоматы, даже один скелет, на котором была каска...
          Вспоминив, что отец сыграл роль одного из главных фашистов в супербоевике (по тогдашним меркам), оголтелые дети, и я в том числе, стали гоняться за ним, требуя, чтобы он примерил немецкую каску и что-нибудь произнёс, желательно по-немецки. Отец, вызывая огонь на себя, надевал каску и говорил с акцентом: "Ми фас бутем немношко фешать!" После этого начиналась потасовка, в которой "наши" всегда побеждали. Игра могла продолжаться до бесконечности."

    * * *

          "А история была такая. Отец находился на съёмках документального фильма в Ставрополе. И ситуация сложилась так, что ему по работе нужно было срочно оказаться в Москве. Теперь представьте себе аэропорт курортного города во время летних отпусков. Жара, полно народу, билетов, естественно, нет, очередь в кассу огромная. Отец каким-то образом к окошку протиснулся, очки чёрные приподнял и говорит кассирше: "Вы меня узнаёте? Я — Борман. Мне нужно срочно улететь в Берлин. Вы меня понимаете?" Она его почему-то сразу поняла и, пошелестев билетами, растерянным шёпотом сообщила: "К сожалению, у нас до Берлина нет, только до Москвы..." Отец кивнул и также шёпотом произнёс: "Очень хорошо, давайте, что есть".


    Ссылка:

    Официальный сайт Юрия Визбора

    Страничка создана 2 октября 2009.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768