Новинки
 
Ближайшие планы
 
Книжная полка
Русская проза
ГУЛаг и диссиденты
Биографии и ЖЗЛ
Публицистика
Серебряный век
Зарубежная проза
Воспоминания
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы
 
Предупреждение

Поиск по сайту


Сделать стартовой
Добавить в избранное



 

Борис Самойлович ЯМПОЛЬСКИЙ

(1912–1972)

      1912 — в Москве родился писатель Борис Ямпольский. Литературную деятельность начал в 1927 году. Работал в редакциях газет Москвы, Баку, Новокузнецка. В 1941 году окончил Литературный институт им. А.Горького. В это же время опубликовал первую повесть "Ярмарка" — лирические зарисовки детства, окрашенные еврейским юмором. Во время войны 1941-1945 годов — специальный корреспондент газет "Красная Звезда", "Известия". Писал очерки и репортажи из блокадного Ленинграда и партизанского отряда в Белоруссии. Еврейская тема проходит через все творчество Ямпольского, особенно ярко она проявилась в повести "Мальчик с Голубиной улицы" и в воспоминаниях "Последняя встреча с Василием Гроссманом". Умер писатель в 1972 году в Москве. В посмертно опубликованном романе "Московская улица"(«Арбат, режимная улица» 1988) социально-нравственные коллизии связаны с кампанией по "борьбе с космополитизмом" и тоталитарным режимом советского государства. Также посмертно были опубликованы романы "Отец" (1991) и "Знакомый город" (1992).
      (Из проекта "Это мы")


      ЯМПОЛЬСКИЙ, Борис Самойлович [8 (21).VIII. 1912, г. Белая Церковь,— 28.XII. 1972, Москва] — рус. сов. писатель. Чл. Коммунистич. партии с 1936. Род. в семье служащего. Лит. деятельность начал как журналист в 1927; работал в редакциях газет Москвы, Баку, Новокузнецка. Окончил Лит. ин-т им. М. Горького (1941). В 1931 опубл. кн. очерков «Ингилаб. Асербайджанское социалистическое строительство». Первая повесть — «Ярмарка» (1941) — лирич. зарисовки детства в маленьком местечке, проникнутые своеобразным грустным юмором. В годы Великой Отечеств, войны — спец. корреспондент «Красной звезды», позднее — «Известий»; был в осажденном Ленинграде, в партиз. отряде в Белоруссии. Повесть «Дорога испытаний» (1955) — о закалке характера, о становлении сов. солдата-бойца в войне против фашизма. Критика отмечала присущий этой повести романтич. пафос, соединенный с историзмом восприятия; стиль, сочетающий тяготение к гиперболе, к гротеску с элементами документализма, дневникового слога. Опубл. повести «Мальчик с Голубиной улицы» (1959), «Три весны» (1962), «Молодой человек» (1963) и др. Произведения Я. переводились на многие иностранные языки.
      А. Г. Громова, Краткая литературная энциклопедия, т. 8. М., 1975, стр. 1086-1087.


    Произведения: (прислал Давид Титиевский)

    Роман "Арбат, режимная улица" (Doc-rar 157 kb)

    Фрагменты романа «Арбат, режимная улица»:

          И не было недостатка в академиках-холуях, в подставных академиках, избранных в разное время согласно должности, профессорах и доцентах и кандидатах наук, которые раздували кадило, курили фимиам, как клопы сосали Гегеля и Плеханова, Аристотеля и Карла Каутского, и комментировали каждое слово Его, каждую запятую, и если она поставлена была неправильно, случайно, то даже в ошибке этой находили скрытый гениальный смысл. И все это тотчас становилось не только великим открытием, русским приоритетом, но и государственным законом и статьей Уголовного кодекса.
          И какое бы это отдаленное отношение ни имело к событиям жизни текущего дня, к интересам и заботам государства и его жителей, к их кровным интересам жизни, семейства, любви, квартирной тесноты, воспитания детей, это немедленно становилось самым главным и значительным, и решающим событием государства, затмевающим все дела и события, заглушая и отодвигая на десятый план вопросы хлеба, школы, семьи, заполняя страницы газет и журналов, научных трактатов и диссертаций, тех пылящихся в книгохранилищах диссертаций в красивых твердых папках с золотым тиснением, которые кандидаты списывали друг у друга вместе со всеми цитатами, ошибками и искажениями.

          Я все узнал на собственной шкуре, я сам сидел на тех собраниях, высиживал их от начала до конца, и все слушал, впитывал в себя, обмирая от страха, что сейчас назовут и мою фамилию, и когда рассуждал в кулуарах, с удивлением слышал свой вязкий голос, словно это говорил сидящий во мне карлик. Но никому не было дела до меня, пока я никому не мешал, ни у кого не стоял на дороге, не был бревном, даже соринкой в глазу, и обо мне те, что выступали, те паны, что дрались так, что чубы трещали, забыли. На меня пока выпала индульгенция, пока я еще лежал не в простреливаемом пространстве.

          Говорили, что Сталин однажды по какому-то поводу выразил неудовольствие газетными фотографиями и сказал, что лучше бы вместо картинок дали текст, и редакции поувольняли фоторепортеров, и цинкографии стояли без дела. Так же, как однажды державной рукой поставил он в рукописи над „е" две точки, две давно исчезнувшие точки, и ценгральная газета тотчас же вышла с передовой, в заголовке которой было специальное слово с буквой „ё", и по всей статье точки были рассыпаны, как мак, и все газеты изощрялись и придумывали слова с буквой „ё", чтобы видели, как исполняются его указания, его капризы.

          Или просто заберут с улицы, вдруг, посреди солнечного дня, в праздник, подъедут впритык к тротуару, и из машины приветственным голосом окликнут по имени и отчеству и по-приятельски пригласят сесть для разговора, и увезут туда, где со звоном раскрываются железные ворота. Или заберут из театра, во время антракта. И так бывало. Подойдут вдруг, возьмут под локоток, по-приятельски, с улыбкой, и поведут для выяснения некоторых обстоятельств в дирекцию, и через час „Спящая красавица" кажется сказкой, виденной в далеком детстве. Или снимут с поезда, это они особенно любили, гордились своей выдумкой. Казалось, можно было взять на вокзале, когда шел по перрону. Еще в Москве. Нет, дадут сесть в поезд, уложить вещи в сетку, проехать несколько станций, спокойно выпить проводницкий чай с железнодорожными каменными сухарями, лечь в казенную, холодную, накрахмаленную постель, вздремнуть под ход поезда и в середине ночи вдруг постучат ключом в дверь: „Откройте, контроль". А контроль, вот он, выглядывает из-за спины проводника в фуражке с синими кантами, войдет в купе: „Паспорт, фамилия, имя, одевайтесь". А поезд уже замедляет ход, и на глухой, темной, безвестной станции, с одиноким фонарем, освещающим золоченую статую Сталина в вокзальном сквере, поведут куда-то вдаль под дождем на запасные пути.

          Там, в конце длинного вестибюля, в нише, высвеченный маленьким прожектором, мерцая, стоял во весь шинельный высокий рост мраморный генералиссимус, и еще слева, за аптечным киоском, он же в кителе сидел на широкой садовой скамейке рядом с Лениным, как бы обнявшись по-дружески, свойски, неразлучно беседуя, и не он, а Ленин, склонившись к нему в мраморной чуткости, прислушивался, ловя его советы. И кроме того, еще со стены, с огромного панно, он с трубочкой в зубах, задумчиво и мудро глядел в полуоткрытое зашторенное окно кабинета поверх кремлевских красноосвещенных восходящим солнцем стен на утреннюю, летнюю, озаренную его жизнью Москву. И повсюду стояли горшки с бледными зимними оранжерейными гортензиями и была торжественно-траурная тишина.

          Сталин не спал, и министры не спали, и их заместители, и помощники, и референты, и секретарши, и стенографистки, и главные бухгалтеры, и главные геологи, и главные сталевары, и главные прокатчики, и главные технологи, и курьеры, и буфетчицы, и самокатчики, и фельдшера, и телефоны ВЧ, и охранники, а там, по всей Великой стране, не спали секретари обкомов, командующие военных округов, директора заводов, начальники шахт — вся страна перестроилась, перекроила свой день, свою жизнь на распорядок по организму бессонного генералиссимуса.

          Судя по себе, мне казалось, что в стране вообще не осталось родственных связей, казалось, они были давно разорваны, рассечены, раздроблены сначала гражданской войной, когда брат шел на брата, а потом классовой борьбой, когда сын не отвечал за отца, когда сын доносил на отца, а потом многочисленными мобилизациями, эвакуациями, подрывом всех родовых устоев, и еще страхом. Страх разъединял кровных братьев и сестер, в серной кислоте страха таяло и исчезало всё — любовь, привязанность, благодарность, взаимная помощь, и выручка, и совесть. Да и кому я нужен был такой, в такое острое время классового напряжения.


    Повесть "Ярмарка" (Doc-rar 98 kb)
    Очерк "Да здравствует мир без меня" (Doc-rar 31 kb)
    Очерк "Исповедь" (Doc-rar 12 kb)
    Очерк "Последняя встреча с Василием Гроссманом" (Doc-rar 20 kb)
    Владимир Приходько. Очерк "Система удушья" (Doc-rar 10 kb)

    Страничка создана 24 ноября 2005.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768