Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Поиск в нашей Библиотеке и на сервере imwerden.de

Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Михаил Николаевич КУРАЕВ
(род. 1939)

      КУРАЕВ, МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ (р. 1939), русский советский прозаик, сценарист. Родился 18 июня 1939 в Ленинграде в семье инженера, в ленинградскую блокаду был в эвакуации в г.Череповце. После войны, в связи со спецификой отцовской работы, жил на стройках Заполярья и Прионежья. С 1954 – в Ленинграде (Петербурге). В 1956–1961 учился на театроведческом факультете Ленинградского театрального института (дипломная работа Произведения А.П.Чехова на экране, опубл. 1965; чеховской теме Кураев посвятил ряд работ, в т.ч. Чехов с нами?, 1990; Кто войдет в дом Чехова, 1998).
      В 1961–1988 работал в сценарном отделе киностудии «Ленфильм», автор сценариев фильмов Пятая четверть (1969), Строгая мужская жизнь (1974), Крик Гагары (1979), Прогулка, достойная мужчин (1984), Ожог (1988). Публикация в «Новом мире» «фантастического повествования о мятежном кондукторе» Капитан Дикштейн (1987), написанного в русле «фантастического реализма» А.Ф.Вельтмана, Н.В.Гоголя, Ф.М.Достоевского и не без влияния романтического двоемирия Э.Т.А.Гофмана, где с определенной долей автобиографизма показана двойная жизнь одного из типичных «маленьких» людей русской литературы, внешне неприметного мечтателя, создающего себе иное, высокое существование, принесла Кураеву широкую известность. Незатейливость основной сюжетной канвы (герой, сдав утром бутылки из-под олифы и выпив пива, по дороге домой умирает от разрыва сердца) скрывает сложный внутренний пласт бытия. Оказывается, что герой произведения на самом деле не Игорь Иванович Дикштейн, а некто «чубатый», моряк-«братишка», когда-то подлежавший расстрелу как участник Кронштадтского восстания в марте 1921, но случайно уцелевший потому, что вместо него по ошибке (значимой для данного повествования, переводящего в реальный человеческий план символический для тоталитарно-элитарного мышления афоризм о «лесе» и «щепках», которых не следует жалеть при важном деле «рубки леса») убили этого Дикштейна. Герой принимает имя убитого, вживаясь в натуру незнакомого человека и вольно или невольно выполняя предназначение расстрелянного: оказаться «посередине истории», меж ее полюсами, быть тем самым «маленьким» человеком, ради которого и делаются революции и о которых, победив, быстро забывают, и «маленькие» люди остаются со своими проблемами и надеждами наедине с собой и сами творят свою реальность, неподвластную грязи окружающего, облагороженную своим «очищенным», улучшенным, идеализированным «Я» (в данном случае воображаемым «Я» погибшего Дикштейна), словно в очередной раз доказывая справедливость максимы М.М.Бахтина о том, что каждый человек больше своей судьбы.
      Влияние Достоевского с его вечной темой сплетения Бога и дьявола в человеческой душе особенно отчетливо в повести Ночной дозор: Ноктюрн на два голоса при участии стрелка ВОХР тов. Полуболотова (1989), где стрелок вневедомственной охраны в белую июньскую ночь Ленинграда, когда «мечта какая-то над городом разлита», разделяя упоение красотой и покоем «этой светлой необъятной тишины», восклицает: «Хорошо в такую ночь на обыск идти или на изъятие!» (перекликаясь с Верным Русланом Г.Н.Владимова, повесть Кураева выполняет трудную задачу воссоздания внутреннего облика искреннего в своей преданности власти советского тюремщика).
      В своей раздумчиво-многословной, подробно-бытописательной, задушевно-лирической и в то же время фантазийно-иронической, явно стилизованной повествовательной манере Кураев на новом материале обращается к традиционному в русской литературе «петербургскому мифу», и в нем прежде всего – к искусственной, «умышленной», выстроенной по чьему-то властному велению, навязанной жизни («А меня кто предусмотрел? Кто мою жизнь сочинил, кто выдумал?...» – Ночной дозор). Противоречие между ощущением «винтика», затерянного в огромном городе, живущего своей огромной, подавляющей, «государственной» жизнью, и острым глубинным осознанием неповторимости, исключительности своего личного скромного бытия – у Кураева «болевой нерв» проблемы «маленького» человека, как и человека вообще. При этом особенность отдельного бытия сочетается у писателя с темой двойничества (Зеркало Монтачки, 1993; по жанровому определению автора, «криминальная сюита в 23 частях с интродукцией и теоремой о призраках», рассказывающая о судьбах многих людей, обреченных быть призраками, которых бесследно поглощают зеркала, о братьях-близнецах, о питерской коммунальной квартире и о равелинах Петропавловской крепости, обо всем величественном, загадочном и трагическом городе на Неве).
      В «петербургском» художественном сознании Кураева фантастическая нереальность, «призрачность» человеческого существования тесно связана с постоянным ощущением неминуемой смерти, чаще как исхода, освобождения, даже притяжения жизненных сил (повести Маленькая семейная тайна, 1990; первонач. назв. – Жестокость: Из семейной хроники» 1988; Петя по дороге в царствие небесное, 1991; «праздничная повесть» Блокада, 1994, где пожилая женщина находит утешение в уходе за могилой определенного ею самою «сына» – «неизвестного блокадника»). Примечательно, что печаль бытия у писателя (его книги с конца 1980-х годов широко переводятся за рубежом) обусловлена повседневным злом как «большого», исторического, так и «маленького», частного миров, – злом, в определении источника которого Кураев колеблется между человеком и самим Создателем. В 1990 писатель опубликовал написанную в 1987 «мирную хронику военно-морской жизни с тремя прологами без эпилога» Семь монологов в открытом море, где на конкретном материале жизни «морского театра», в «полифонической» стилистике столкновения разных позиций показал постоянную для своего художественного мира напряженную взаимосвязь отдельных человеческих судеб, характеров и поступков с нравами общества.

ЛИТЕРАТУРА

      Дедков И. Хождение за правдой. – Знамя, 1988, №2
      Агеев А. Государственный сумасшедший. – Литературное обозрение, 1989, №8
      Кураев М. Пять монологов в открытом море. – Киносценарии, 1990, №1
      Кураев М. Ночной дозор. М., 1990
      Кураев М. Сны и пробуждения пилота Ольги Аржанцевой. – Киносценарии, 1991, №2
      Кураев М. О Рембрандте и о себе. – Дружба народов, 1992, №8
      Иванова Н. Миргород: история продолжается? – Столица, 1992, №7
      Кураев М. Да за кого же они нас принимают? – Синтаксис (Париж), 1994, №34
      Кураев М. Полезный разговор. – Вопросы литературы, 1996, №11
      Кураев М. Путешествие из Ленинграда в Санкт-Петербург: Путевые заметки. СПб, 1996
      Кураев М. Жребий №241. М., 1996
      Кураев М. Охота на свиней. СПб, 1998
      Кураев М. Питерская Атлантида. СПб, 1999
      (Из энциклопедии "Кругосвет")


    Творения:

    Повесть "Петя по дороге в царствие небесное" — ноябрь 2009

    Фрагменты из повести:

          "Построили, к примеру, ГЭС, а рядом, глядишь, уже поднял свои 150-метровые трубы алюминиевый завод КАЗ или какой-нибудь лесопромышленный комплекс, с которым тысячи людей хотят связать свою жизнь навсегда. И чтобы ответить на эти законные требования жителей в описываемые времена, где-нибудь с краю от населенного пункта часть территории обносили колючей проволокой, строили необходимое число бараков, которые заселялись будущими строителями благоустроенного каменно-кирпичного жилья для тружеников завода или комбината. То ли к счастью, то ли к сожалению, но преступный мир поставлял в распоряжение народного хозяйства как раз столько отпетых преступников, сколько требовалось для возведения каналов, заполярных железных дорог, комбинатов и прочих замечательных и необходимых сооружений как в центре столицы, так и по обширным окраинам нашей с вами Родины."

    * * *

          "Что можно сказать о толпе в восемьсот душ, проплывшей перед нашим взглядом в голубоватом отсвете луны по ярко освещенному шоссе?
          Не так уж много.
          Разнообразия в этой публике было чрезвычайно мало. Быть может, самой характерной и отличительной чертой была и вовсе не заметная издали манера шнуровать свои тяжелые, но все-таки холодные рабочие ботинки. Шнурки были величайшим дефицитом на зоне, их можно было увидеть только у самых сильных, самых мужественных обитателей лагеря, готовых пойти на все, чтобы отстоять свое вместо в жизни; хорошие бечевки тоже можно считать приметой стойкости и большого запаса прочности в борьбе за выживание, вот бинты и куски простроченных краев от старых простыней, обращенные в шнурки, скорее свидетельствовали о некоторой пронырливости, хозяйственной ловкости, но не больше; проволока вместо шнурков, прямо скажу, была худым знаком, от проволоки был уже один шаг до ботинка вовсе без шнурков, а были и такие."

    * * *

          "На поимку типичного вешера вокзальной масти, краснушника, вооруженного спрятанной в сапог мытой, по-человечески говоря, половинкой безопасной бритвы и выдрой, то есть вагонным ключом, Богуславский получил от гарнизона целую роту пехоты неполного состава. В роте недавно произошел досадный случай, шло следствие, и чтобы представить к трибуналу командира роты и командира второго взвода в самом лучшем виде, командование предоставило им возможность отличиться в поимке особо опасного вооруженного преступника, как преподнес Богуславский своего байданщика, способного разве что вертать углы, то бишь красть ручную кладь у ожидающих поезда пассажиров."


    Ссылка:

    Отдельные произведения Михаила Кураева в "Журнальном зале"

    Страничка создана 6 ноября 2009.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768