Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
Журнал "Время и мы"
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Поиск в нашей Библиотеке и на сервере imwerden.de

Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Примо ЛЕВИ
(1919-1987)

      11 апреля 1987 года в 10 часов утра консьержка старого туринского дома поднялась на четвертый этаж, чтобы, как обычно, отдать почту доктору Примо Леви — химику, десять лет назад вышедшему на пенсию, чтобы целиком посвятить себя литературе. Доктор Леви отнюдь не был дилетантом-графоманом, что на старости лет возомнил себя сочинителем. К тому времени, когда он перестал быть начальником производства на химическом заводе, он уже был всемирно известным писателем. Две его автобиографические книги были переведены на множество языков и получили множество премий. Первая, 1947 года, называлась «Человек ли это?» и повествовала об 11 месяцах, проведенных в Освенциме; вторая — «Передышка» (1963) — о долгом и кружном, через Россию, пути домой. Только что, в 1986 году, Леви выпустил третью книгу, подытожившую его (и его поколения) опыт выживания в Холокосте и, главное, изживания Холокоста — «Утонувшие и спасенные».
      Поздоровавшись, как обычно, с дружелюбным химиком-писателем, консьержка передала ему корреспонденцию и зашла обратно в лифт. Но едва она ступила на первый этаж, на лестничную клетку упало что-то тяжелое. Тело шагнувшего в лестничный пролет доктора Леви. Дантист, который выскочил из соседней квартиры на вопль консьержки, констатировал мгновенную смерть из-за размозженного черепа, а приехавшая полиция зафиксировала отсутствие на теле признаков насильственных действий и квалифицировала случай как самоубийство.
      Это оказалось полной неожиданностью для близких Леви — все они говорили, что, несмотря на приступы депрессии, Примо был самым спокойным и оптимистичным человеком в мире. Высказывались различные предположения о том, что подтолкнуло его к такому шагу — творческая опустошенность, семейные проблемы (Леви приходилось жить в одной квартире с матерью и тещей, обеим было за девяносто, и они нуждались в постоянном уходе сиделки); наконец, он мог вспомнить о Ромене Гари, застрелившемся в 1980 году, в 66 лет, из страха стать беспомощным стариком — двадцать дней назад Леви перенес операцию на простате. По уверениям врача, речь шла о рутинной процедуре, она никак не повлияла на функции организма, но, возможно, подействовала на психическое состояние.
      Как бы там ни было, Примо Леви решил завершить свой жизненный путь самостоятельно — в том самом доме, где он шестьюдесятью семью годами ранее появился на свет. Но еще в 1975 году он выпустил книгу под названием «Периодическая система», и этот сборник рассказов, воспоминаний и научно-популярных эссе как нельзя лучше подытоживает его опыт писателя, химика и еврея, пережившего Холокост.
      В книге двадцать одна главка. Как уже знают читатели «Букника», каждая повествует о каком-то одном химическом элементе и о том, с чем он ассоциируется у автора. Первым появляется аргон — инертный газ, который предпочитает ни с чем не вступать во взаимодействие, пока его очень сильно не потревожат. Именно так, рассказывает Леви, вели себя его предки — испанские евреи, давным-давно пустившие корни в пьемонтской почве и говорившие на причудливом пьемонтско-идишском диалекте. Леви с мягким юмором описывает своих многочисленных дядюшек, тетушек и двоюродных дедушек. На наш взгляд, они разительно похожи на шолом-алейхемовских героев, потому что во многом живут такой же местечковой жизнью, — и столь же разительно от них отличаются, потому что они все-таки итальянцы.
      Кстати, читая рассказ о золоте (точнее, о золотодобытчике, с которым автор оказался в одной камере), невозможно не отметить несколько опереточную природу итальянского фашизма, несмотря на официально принятые расовые законы и прочие мерзкие атрибуты.
      «Мы — пишет Леви про себя и своих друзей, молодых интеллектуалов, — были другими: не принимали участия в глупых и жестоких играх арийцев, обсуждали пьесы О'Нила и Торнтона Уайлдера, карабкались на вершины горной гряды Гринье, влюблялись друг в друга, упражнялись в интеллектуальных спорах и пели прекрасные песни, которым Сильвио научился у своих друзей из Валь д'Аоста».
      Не правда ли, больше напоминает невинное «кухонное» диссидентство советских 70-х, чем тоталитаризм 40-х?
      «О кошмаре, происходившем в те месяцы в оккупированной немцами Европе… у нас не было точных сведений; в смутные зловещие слухи, доходившие до нас от военных, вернувшихся с русского фронта, нам не хотелось верить; наше нежелание знать объяснялось жизненным инстинктом».
      Положение резко переменилось в 1943 году, когда Италия официально капитулировала перед Союзниками и север страны оккупировали немцы.
      «По дорогам Милана и Турина поползла серо-зеленая змея немецкой армии, и наступило безжалостное пробуждение. Спектакль закончился; теперь и Италия оказалась оккупированной страной — как Польша, как Югославия, как Норвегия».
      Тогда-то расовые законы стали действовать с немецкой пунктуальностью, и неопытный партизан Леви быстро оказался в «лагере смерти».
      Вспоминая о том, как ему удалось украсть в лагерной шарашке-лаборатории стержни из церия — очень горючего металла, из которого можно было наделать зажигалок и обменять на еду, Леви предпочитает не вдаваться в подробности страшной лагерной жизни, но воспеть хвалу Всевышнему, представляя его первым химиком:
      «Проблема упаковки и хранения жидкостей — серьезная проблема, она знакома любому химику, в том числе и самому Творцу, который, столкнувшись с ней, разрешил ее блестяще, поместив каждую клетку в отдельную камеру, яйцо — в скорлупу, апельсин — в многослойную кожуру, а на нас натянув кожу, потому что мы, в сущности, тоже жидкость. В то время еще не существовало полиэтилена, который очень бы мне пригодился, поскольку он мягкий, легкий и совершенно не промокает. Правда, он еще и плохо разлагается, из-за чего крупнейший специалист в области полимеризации уклонился от лицензирования этого материала: Он, Творец, не любит ничего нетленного».
      Но, словно опровергая самого себя, Леви завершает книгу микророманом об одном-единственном атоме углерода, что непрерывно переходит из одного химического соединения в другое и при этом неизменно остается самим собой.
      Пожалуй, эту историю, почти притчу, можно считать жизненным кредо самого Примо Леви. Что же касается необъяснимого шага в лестничный пролет — дело все-таки было не в семейных хлопотах и не в проблемах со здоровьем. Проницательнее всего о самоубийстве Леви сказал его друг, писатель-католик Фердинандо Камон:
      «Это самоубийство должно быть отнесено к 1945 году. Тогда оно не произошло, потому что Примо хотел (и должен был) писать. Теперь, завершив свою работу («Утонувшие и спасенные» знаменовали собой конец цикла), он мог убить себя. И он сделал это».
      Другой писатель, свидетельствовавший о Холокосте, Эли Визель, сказал более сжато и резко: «Примо Леви умер в Освенциме сорок лет назад». История не так легко отпускает тех, кто попался ей в зубы. Даже «преобразователей материи», как называл себя химик Примо Леви.
      Михаил Визель
      (Из Интернета)


    Книга "Периодическая система" — прислал Давид Титиевский

          Аннотация издательства:
          «Периодическая система», как и уже выходившие в России книги «Человек ли это?» («Текст», 2001) и «Передышка» («Текст», 2002), принесли итальянскому писателю Примо Леви (1919-1987) всемирную известность. Химик по образованию, он назвал рассказы по именам элементов Периодической системы Менделеева. Начав со своих предков-евреев, обосновавшихся в Италии в XVI веке, он вспоминает семейные предания, студенческие годы и страшные дни, проведенные в Освенциме. Это история молодого человека, выходца из пьемонтской еврейской среды, трагическую судьбу которого определили чудовищные события минувшего века.

    Фрагменты из книги:

          "Как раз несколько месяцев назад начал издаваться журнал «Защита расы», и чем больше разговоров было о чистоте, тем больше я гордился тем, что принадлежу к нечистым. Честно говоря, до последнего времени я не придавал большого значения тому, что я еврей; к своему происхождению я сам и мои товарищи-христиане относились скорее как к курьезу, не имеющему никакого значения, как к смешному дефекту вроде кривого носа или веснушек. Еврей — это тот, кто не ставит на Рождество елку, кто не должен есть копченую свиную колбасу, но ест, кто в тринадцать лет знал немного еврейский, а потом забыл. Но если верить вышеупомянутому журналу, еврей жаден и коварен, хотя лично я не был ни жадным, ни коварным, и мой отец тоже не был."

    * * *

          "В разных вариантах я слышал одну историю из давно прошедших времен, случившуюся задолго до синьора Пистамильо, когда в кабинетах администрации рудника царили порядки Содома и Гоморры. В ту легендарную эпоху каждый вечер, когда в пять тридцать взвывала сирена, никто из служащих не уходил домой. По этому сигналу между столами расстилались матрацы, появлялись крепкие напитки, и начиналась оргия, в которой участвовали все, начиная от тогдашнего директора до совсем молоденьких машинисток, лысеющих бухгалтеров и инвалидов-сторожей. Скука монотонной работы на руднике сменялась безмерной распущенностью, повальным грехом, межклассовым, публичным соитием."

    * * *

          "Учитывая анамнез (иными словами, подозрение моего посетителя), было бы неразумно использовать принесенный им продукт в пищу без проверки и даже пробовать его на вкус. Я размешал небольшое количество сахара в дистиллированной воде: раствор получился мутным, значит, действительно что-то тут было не так. Тогда я отмерил ровно один грамм сахара, положил его в платиновый тигель (мы берегли его, как зеницу ока) и стал нагревать на открытом огне, пока он не обуглился. Сначала запахло знакомым с детства домашним запахом жженого сахара, но через несколько секунд пламя приобрело свинцовый оттенок, и по лаборатории распространился совсем другой запах — металлический, чесночный, неестественный, я бы даже сказал, противоестественный (беда, если химик лишен тонкого нюха!). Мне осталось профильтровать раствор, перелить его в аппарат Киппа и пропустить через него сероводород. Ошибки быть не могло: вот он, желтый сульфидный осадок, мышьяк, элемент с мужским именем, короче говоря, яд Митридата и мадам Бовари."

    Страничка создана 27 марта 2010.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768