Новинки
 
Ближайшие планы
 
Архив
 
Книжная полка
Русская проза
Зарубежная проза
ГУЛаг и диссиденты
КГБ
Публицистика
Серебряный век
Воспоминания
Биографии и ЖЗЛ
Литературоведение
Люди искусства
Поэзия
Сатира и юмор
Драматургия
Подарочные издания
Для детей
XIX век
Новые имена
 
Статьи
По литературе
ГУЛаг
Эхо войны
Гражданская война
КГБ, ФСБ, Разведка
Разное
 
Периодика
 
Другая литература
 
 
Полезные проекты
 
Наши коллеги
 
О нас
 
 
Рассылка новостей
 
Обратная связь
 
Гостевая книга
 
Форум
 
 
Полезные программы
 
Вопросы и ответы

Сделать стартовой
Добавить в избранное


 

Леонид Денисович РЖЕВСКИЙ
(имя собств. Суражевский)
(1905-1986)

      РЖЕВСКИЙ Леонид Денисович, наст. фам. Суражевский [8(21).8.1905, Ржев — 13.11.1986, Нью-Йорк] — прозаик, литературовед.
      Среди его далеких предков — король Франции Людовик IX Святой (1226-1270), более близкие родственники — ученые, генералы, революционеры. Многие в роду занимались лит. Деятельностью. Детство и юность Р. прошли в Москве, и она неизменно присутствует в его книгах, одной из которых он даже даст подзаголовок «Московские повести». Судьба сводила его с В. В. Маяковским и С. А. Есениным, с А. В. Луначарским, Н. К. Крупской и сестрой В. И. Ленина А. И. Елизаровой-Ульяновой.
      В 1930 Р. окончил литературно-лингвистическое отд. Моск. Пед. ин-та им. В. И. Ленина, выступил одним из соавторов учебника «Русский язык». Стал аспирантом. Среди его учителей — академик В. В. Виноградов, уже тогда травимый (отзвуки институтских баталий звучат в «Сентиментальной повести», 1954). 28 июня 1941 Р. защитил диссертацию о языке комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума», 1 июля ушел на фронт в звании лейтенанта. Был сначала переводчиком, затем — помощником начальника разведки дивизии. Выводя из окружения автоколонну дивизии, попал под минометный обстрел и очнулся уже в нем. плену. Конец войны застал будущего писателя в Германии, в больнице недалеко от Мюнхена.
      В 1950 в литературно-худож. ж. «Грани» (№ 8) опубл. первая пов. Р. «Девушка из бункера» (отредактированный вариант «Между двух звезд»), высоко оцененная И. А. Буниным.
      С 1950 Р. — сотрудник ж. «Грани», а в 1952-55 — его главный редактор. В 50-е гг. писатель посетил Париж, где состоялось его личное знакомство с Буниным, Б. К. Зайцевым, А. М. Ремизовым, М. А. Алдановым, Г. В. Адамовичем, Н. А. Тэффи, В. А. Маклаковым. С 1953 по 1963 Р. — профессор Лундского ун-та (Швеция). Здесь написаны «Сентиментальная повесть», «Двое на камне», лингвистические статьи.
      С 1963 и до кончины Р. с женой, поэтессой А. Шишковой, жил в США. Преподавал в Оклахомском и Нью-Йоркском ун-тах. В США написаны ром. «Две строчки времени» (1976), «Дина» (1979), «Бунт подсолнечника» (1981), завершена пов. «Звездопад» (1963-83).
      Перу Р. принадлежат неск. литературоведческих книг. Предметом его постоянного научного интереса были произв. А. С. Пушкина, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого, Б. Л. Пастернака, А. И. Солженицына, И. Э. Бабеля. Писал он и о своих современниках Д. И. Кленовском, Н. Н. Моршене, В. А. Синкевич, В. Е. Максимове.
      Начиная с пов. «Девушка из бункера», писатель постоянно возвращается к теме войны и плена (рассказ «Клим и Панночка», пов. «...показавшему нам свет» и др.) Во всех этих произв. есть тема Бога. Из повести в повесть переходит характерная для писателей эмиграции «второй волны» тема репрессий 20-40-х гг. в СССР и пережитого ими страха («Сентиментальная повесть», «За околицей», «Дина», «Звездопад»). Типологическая общность тематики и характерологии персонажей Р. с прозой «второй волны» эмиграции не лишает произв. писателя глубокой индивидуальности. Этому способствует автобиографизм повествования, придающий ему особый лиризм, проявившийся уже в «Сентиментальной повести» и пов. «Двое на камне». Во всех произв. Р. непременно присутствует тема преобразующей любви, не знающей возрастного предела.
      Встреча времен и встреча чувств составляют содержание ром. «Две строчки времени». Роман этот с образом мятущейся героини завершает галерею рус. персонажей писателя, порой мучительно, порой трагикомично ищущих и не находящих свое место в жизни. Тема эта развивается в рассказах «Полдюжины талантов» (1958), «Через пролив» (1961), «Малиновое варенье», в пов. «Паренек из Москвы» (1957) и ром. «Бунт подсолнечника».
      Лит. образование наложило особый отпечаток на все произв. Писателя. Р. охотно использует эпиграфы (цитаты из соч. Овидия, А. Пушкина, К. Батюшкова, И. Бунина, М. Волошина, совр. авторов). Его персонажи часто вспоминают те или иные произв. Рус. классической лит-ры. В тексты вводятся скрытые или прямые цитаты, в т .ч. поэтические. Иногда стихи принадлежат самому писателю, чаще — др. авторам. Р. всегда указывает авторов цитируемых строк.
      В прозе последних лет Р. все чаще непосредственно обращается к читателю, посвящает его в тайны писательского мастерства, рассуждает (но не морализирует), исполняя притчевое повествование. При этом Р. склонен гармонизировать жизнь, принимать ее сложность и неоднозначность.

      Соч:
      …показавшему нам свет: Оптимистическая пов. Франкфурт-на-Майне, 1961;
      Через пролив. Мюнхен, 1966;
      Двое на камне. Мюнхен, 1966;
      Прочтение творческого слова: Литературоведческие проблемы и анализы. Нью Йорк, 1970;
      Три темы по Достоевскому. Нью Йорк, 1972;
      Творец и подвиг: Очерк о творчестве А. Солженицына. Франкфурт-на-Майне, [1972];
      Две строчки времени. Франкфурт-на-Майне, 1976;
      Дина. Нью-Йорк, 1979;
      Бунт подсолнечника. Анн Арбор, 1981;
      Звездопад: Моск. Повести. Анн Арбор, 1984;
      К вершинам творческою слова: Литературоведческие ст. и отклики. Норвич, 1990.

      Лит:
      Гуль Р. «Между двух звезд»: [Рец. ]//Новый журнал. 1953. №34;
      Завалишин В. «Двое на камне»: [Рец.]//Там же 1960 №62;
      Адамович Г. [Рец.]//Новое рус. слово. 1961. 2 апр.;
      Степун Ф. «… показавшему нам свет»: [Рец.]//Мосты. 1961. №7;
      Гуль Р. «Показавшему нам свет»: [Рец.]//Новый журнал. 1961. №65;
      Горбов Я. «Через пролив»: [Рец.]//Возрождение. 1961. №120;
      Юрьева 3. «Прочтение творческого слова»: [Рец.]//Новый журнал. 1970. №101; К 65-летию Л. Ржевского //Там же;
      Крыжицкий С. «Две строчки времени» [Рец.]// Там же. 1978. №130;
      Завалишин В. «Дина»: [Рец.]// Там же. 1979. №137;
      Синкевич В. «Пилатов грех» в творчестве Леонида Ржевского//Там же. 1993. №190-191.

      (В. В. Агеносов,
      биографический словарь "Русские писатели ХХ века"
)


    Творения:

    Роман "Две строчки времени" (Doc-rar 120 kb или HTML) — март 2006 — прислал Сергей Бурлак

          Из предисловия Ю.Линника:
          "«Две строчки времени» — роман о любви. О любви пронзительно чистой и трагической. Роману присущ лиризм большой поэзии,— это, по сути дела, поэма в прозе. Двухголосная поэма: две Ии — через бездну времени и смерти — ведут неявный диалог друг с другом. Вот они могут найти согласие: несмотря на то, что внешне столь противоположны и их судьбы, и их характеры.
          В ткань романа тонко вмонтирован еще один диалог. Это диалог-аллюзия, диалог-реминисценция: Иван Бунин как бы противостоит — разумеется, неявно, в глубинах подтекста — Владимиру Набокову. В творчество обоих писателей властно вошел Эрос. Наш «русский Эрос» — если использовать термин Г. Гачева. Но сколь различно он преломился в творчестве Бунина и Набокова! Вспомним, как мощно и ярко тема страсти прозвучала в бунинских «Темных аллеях»,— и как она утончилась, изощрилась, где-то даже изломалась в набоковской «Лолите». Два эти произведения — «Темные аллеи» и «Лолита» — тоже задают роману двуполюсность: как если бы это были не книги, а живые персонажи. Леонид Ржевский — писатель-филолог. Поэтому в его прозу филологические реалии могут входить на правах героев, деталей, сюжетных поворотов. Отсюда и чисто структурное своеобразие этой прозы, и ее насыщенность культурно-историческим контекстом. В глубинном споре Бунина и Набокова Леонид Ржевский тяготеет к бунинской традиции..."


    Повесть "...показавшему нам свет" — август 2008

          Из предисловия:
          Человек, победивший свою смерть и увидевший мир по-иному, во всей его необычайной красоте — герой этой оптимистической повести.
          Только что отгремели годы Второй мировой войны. В разбитой Германии переводят дух заброшенные из далекой России русские люди: бывшие советские военнопленные, провинциальная саратовская актриса, девушка-остовка. И хоть повесть ведется от первого лица, главный герой в ней другой: москвич, заболевший скоротечной чахоткой, бывший советский офицер Вятич. В руки пишущего от первого лица попадают его записи. Эти записи он вел в те дни, когда врач в туберкулезном санатории приговорил его к смерти в течение ближайших двух недель. В них раскрывается состояние человеческой души, поставленной лицом к лицу с неизбежной кончиной. Многое приходит на память, многое переосмысляется по-иному, в особенности, когда этот человек не поддается нападению панического звериного страха, а в состоянии анализировать свое душевное состояние.<...>
          Оптимистическая повесть «...показавшему нам свет» — не только читается с огромным интересом, не только написана своеобразным, ярким языком и дарит новые человеческие образы, но и затрагивает самые глубокие и насущные духовные проблемы человека вообще и русского современного человека, в частности.

    Фрагменты из повести:

          Покуда идем с ней — расскажу немного о сестрах.
          Они здесь монашки, какого-то ордена, в головных уборах парусом, падающим на плечи каменно-крахмальными складками, как у сфинксов, — словом, вроде тех монашек, которых так бойко и зло изобразил Маяковский в известном своем стихотворении. Меня же, напротив, восхищала та жертвенность, с которой они с утра до ночи возятся с нами, самоотверженно вдыхая сонмы коховских палочек. Вечерами у них коротенькие службы в местной санаторской капелле: на разговор с Богом, в отличие от келейниц наших прежних православных монастырей (очень, может быть, характерное отличие), остается у них не так много уж времени. Тем не менее, вопреки Маяковскому, я думаю, что если бы Христос сюда «сунулся», как выразился этот поэт, то задержался бы здесь, вероятно, подольше...

    * * *

          Существует ли смерть?
          Недавно случилось мне разговаривать с одним юным католическим богословом. Его почему-то интересовало: верю ли я в загробную жизнь.
          — Буквально? По-церковному? — Я сказал, что думаю об этом анахронизме, расщепляющем сознание человека с его чаемой гармонией на земле.
          — А утешение?
          — Почему делать ставку на слабых и отчаявшихся? Да и у них, у отчаявшихся, не отнимает ли этот миф больше, чем дает? Не меркантильность ли это — ожидание компенсации и даже своего рода премии на небесах?.. Если я убил, а потом, запершись в монастыре, надеюсь вымолить себе Царствие Небесное, — построить земное подлинное братство немыслимо. Все расчеты с Богом должны происходить только на земле — она сама по себе достаточно хороша для этого. Верить следует только в свою земную, Им подписанную, путевку — потусторонняя не нужна и бессмысленна. Ведь прожить жизнь по-христиански, зная, что исчезнешь в ничто, и тем не менее не впасть в отчаяние и цинизм — благороднее и смиреннее в духе самого же христианства. Обновленное христианство — будущее человечества, но корни подлинного человеколюбия и, значит, жизнелюбия — в отказе от мифа о потусторонней жизни и от произвольного самовозведения в бессмертие...
          В ответ он затопил меня богословской своей эрудицией. Милые вы мои, думал я, слушая, — как же искусно переделали вы Бога в науку! Целые курсы построили на бессмертии и душе — все по главкам, по полочкам, со специальными терминами, похожими на жаргон... Нелепо, мне кажется... Не потому, что не дано эмпирически, но потому, что вообще не дано, ни в чем, обращается в нуль, поскольку я не нахожу этого в своей вере.
          Кажется, он обиделся и, разведя руками, вздохнул: «Тем хуже для вас».
          Очень может быть, что хуже, поскольку нет мне от бессмертия утешения...

    * * *

          Давали ковбойский фильм, со стрельбой, похищениями, бесконечной скачкой вдогонку по прериям и прочей щекоткой нервов. На таких фильмах я всегда ощущаю стыд и, хотя сам никакая не знаменитость, а вокруг нет знакомых, — хочется спрятаться ото всех, чтобы потом не могли уличить в соучастии.

    * * *

          «Система объяснения бытия!» У меня ее нет. Больше того: я убежден, что такой универсальной системы, которую построил бы один и признал бы другой, не существует вообще, как не существует универсального отпечатка пальца. Всякий универсализм в философии пренебрегает поправками на отдельного человека и, значит, ложен для большинства. Универсальны догмы, точность которых похожа на точность часов с одной только минутною стрелкой, — универсальны, потому что пренебрегают логикой целых миллионов и готовы их просто-напросто истребить за инакомыслие. Универсальны мифы — например, миф о загробной жизни, решительно всем предлагающий утешение и ответ на роковые вопросы. Универсальна вообще вера — великий дар, тоже решительно всё, в своей совершенной иррациональности, объясняющая. Кажется, у Вятича есть этот дар, который он, может быть, неполно в себе ощущает и потому еще занимается какими-то построениями.

    Страничка создана 21 марта 2006.
    Последнее обновление 31 августа 2008.

Rambler's Top100
Дизайн и разработка © Титиевский Виталий, 2005.
MSIECP 800x600, 1024x768